pavelrudnev (pavelrudnev) wrote,
pavelrudnev
pavelrudnev

Categories:

Спектакли Александра Огарева в Краснодаре

Хочу очень рассказать о своем осеннем впечатлении. Я был у режиссера Александра Огарёва, который пару лет назад возглавил Краснодарский театр драмы. Это впечатление было довольно важным, прежде всего потому, что южная Россия в целом место, где качественный, поисковый театр приживается с трудом (слишком сильны консервативные традиции), но еще и потому что здесь я увидел, каким сильным может быть режиссер с постоянной труппой, в условиях стационарного театра. Ученик Васильева Огарев давно уже ставит спектакли, и нельзя сказать, что были среди его московских работ какие-то однозначные удачи, спектакли что называется знаковые, показательные. Какие-то работы я даже очень негативно оценивал (например, "Пять вечеров" в "Современнике"), но, с другой стороны, когда Огарев работал на территории своей школы - в театре "Школа драматического искусства", всегда было интересно и неожиданно.
Но удивительно поменялся режиссерский почерк, когда Александр Огарев стал работать в провинции. Давно известно, что главная ценность провинциального театра, если он нормален, - это нераздерганная подработкой труппа, желающая работать на своей сцене, и постоянный поиск режиссуры. Три года назад Огарев сделал во Владимирской драме очень интересные "Три сестры", а затем уехал в Краснодар, пожелав иметь собственный театр, а не раздергиваться в московских подработках и перебежках. Это желание, оно очень опасное, но и очень дельное, верное - и моментально дает результаты, если к работе относится серьезно, вдумчиво.

"Гамлет" был выпущен в конце 2011 года с художником Верой Мартыновой, ученицей Дмитрия Крымова. Черно-белый мир, мир Гамлета, видящего весь свет через спертый воздух склепа (зеркало сцены у Мартыновой в виде трапецевидного абриса гроба), через траур, увядающие венки и замогильные интонации. В какой-то момент Гамлет станет вглядываться в зал с надеждой и тоской, словно бы пытаясь разглядеть здесь смысл в то время, как видит сквозь свои черно-белые фильтры только пустоту. Первые сцены - серия фотоснимков на кладбищенские темы. Групповые скорбные сцены, ожившая мертвенность фотографического глянца. Гамлет у Огарева навечно уязвлен и травмирован смертью отца. Эта идея завороженности, социофобии развернется в сцене, где звучит The House of Rising Sun - гимн визионерству XX века, отчаянная надежда безнадежного, брошенного послевоенного поколения, наркотическая тщетная грёза.
И на контрасте - живейшая, полная задора и импровизации сцена прощания с Лаэртом - наверное, лучшая в этом спектакле. Пока Полоний медленно и нежно увещевает детей (Олег Метелёв играет его праведным старцем, знающим цену своим словам, деликатным обходительным отцом - впервые видел Полония - не идиота, не слабоумного), Офелия (Екатерина Крыжановская) и Лаэрт (Арсений Фогелев) как семилетние дети кружатся вокруг него, не слушая наставлений, пинают друг друга. Офелия залезает в чемодан, который Лаэрт должен из дома забрать, ее оттуда выманивают. Сцена полна домашней радости, иронии и милой детской глупости, живых реакций, хаоса, детского смеха - всего того, чего лишился Гамлет, осиротевший и выглядящий сейчас таким, словно бы никогда не было у него ни отца, ни матери, ни семейного счастья. Сирота безродный, детдомовский. Режиссер смог дать нам ощущить глубину различия мировозрений человека семьи и человека-одиночки, холерика и меланхолика. Не соединяются, не могут соединиться эти два мира - мира теплой, радостной Офелии и мрачного визионера Гамлета, уходящего взором в синефильский нуар (в спектакле есть сцена, где Гамлет, вознесенный на лонжах, словно бы шагает по "телу" фотографии - он весь в мире фото, в мире кино, там, где блистает холодным кинжалом луч проектора).
Гамлет Андрея Харенко похож на Сида Вишеза, в нем сочетается и меланхолия, и хулиганский, панковский облик трудного подростка. Он явный социофоб - его на мгновения "зажигает" внимание к себе со стороны общества, чужих, но он так же быстро уходит в себя, когда остается один. Гамлет читает монолог "Быть или не быть" перед лицом труппы актеров, им призванных к сотрудничеству. Труппа, остановив дыхание, слушает его, внимает, и здесь возникает ощущение, что словно бы вся история театра внимает Гамлету - как сегодня, в данный день и час, он произнесет монолог перед лицом театральной вечности, в которую так часто кидали эти слова тысячи артистов.
Сцена с могильщиками сделана как теневой театр, где с "маленьким" Гамлетом разговаривают увеличенные в три раза, во весь портал тени цельных, крупных "личностей" - титанический народ, не понимающий ни иронии, ни шуток, цельный, крупный, ясный Человек-с-лопатой беседует с раздробленным, уязвленным сознанием интеллигента, погрязшего в своих фобиях, снах и психозах, способного только на сарказм и манию убийства.

Трагикомедия "Кошка на раскаленной крыше""Кошка на раскаленной крыше" - премьера этого сезона. Очень интересно, как эта пьеса звучит сегодня. Очень сложная, запутанная конструкция. Почти бессобытийный, бессюжетный материал, с "джазовым" построением диалогов. Эта пьеса безусловно сегодня требует некоторой реабилитации, так как спектакль Андрея Гончарова - во всех отношениях прекрасный - даже на видео грешит тем, что артисты во многом играют не про себя, а про западную жизнь, не присваивая себе этот образ жизни, распад, дисфункцию человека. Немножко карикатуря, они играют про "их нравы", про "ложь того общества". И очень понятно с позиции сегодняшнего дня, каким риском было играть в позднем СССР пьесы Теннесси Уильямса - здесь прямым текстом говорится о том, о чем советские пьесы не говорили - о сексе, о наркотиках, об алкоголизме, педофилии, о раке, наконец. Сегодня мы дорасли до того состояния, когда мир, описанный Уильямсом, - мир распада западного образа жизни, - мы можем присвоить и должны присвоить себе.
С первой же сцены видно, что Огарев справляется со сложностью этого текста, не развлекает, не опрощает. Пьеса начинается с огромного монолога Маргарет (Екатерина Крыжановская) - здесь и красота, и душевный разлад, и боль и тоска роскошной кошки, не способной добиться внимания от своего, валяющегося тут же алкогольного мужчины, и стильная, искореженная современная хореография под фортепианный джаз. Когда Брик (Андрей Харенко) все же касается женщины, с телом Маргарет что-то происходит - какие-то видимые глазу посекундное замирание, электрический заряд, медленная "заполняемость" душевной ямы. Брик остекленелый, пассивный, не участвующий в жизни, с отсутствующим взором. Но Маргарет безотчетно тянет к нему, она внюхивается в него, вжимается в его тело. В их отношениях - какая загадка, аномалия, травмированность, и сделана режиссерски эта недосказанность очень увлекательно - хочется разгадывать.
Семья Гупера и Мэй, напротив, - омерзительное, вегетативное существование "в кругу семьи" (Огарев в два раза увеличивает количество детей против пьесы, которые окружают безликой орущей толпой папу и маму) - без конфликта, без идеи, без смысла: клонированные плоские люди. Несушка и школьный учитель-ментор. Одинаково восторженные и одинаково безразличные ко всему. Они омерзительны так, как обычно омерзительны бывают люди, которые постоянно и без повода говорят о своих детях в восторженных интонациях, "бобочка-софочка".
Невероятно красивая сцена с выносом праздничного торта - и она же как репетиция похорон болеющего раком Большого Папа - его играет Александр Катунов, один из премьеров театра - очень сильная, маскулинная работа о человеке, желающем задушить смерть в объятия своей безграничной жизненной силы. В конце первого акта Огарев выводит артиста на большой экран во весь портал и Большой Па говорит как раз об этой страшной лжи, которая опутала западного человека как о гидре, с которой нужно сражаться до потери сознания.
А вот финал у Огарева здесь интересный режиссерски, но странный идеологически - он вдруг рисует такую фантазию, несбыточную утопию: Брик и Маргарет не знают счастья материнства и отцовства, но их мир тут же станет волшебным, как только дети наполнят их дом. И эта идея вполне себе жизнеспособна, но где угодно, только не на пространстве драматургии Теннесси Уильмса, смысл и содержание драматургического наследия которого (как и всей великой троицы американской драматургии - О'Нил, Олби, Уильямс) - это крушение идеалов семьи, кризис брака как института и цементирующего начала в обществе. Уильямс как идеолог семейного счастья - это слишком насильственная фантазия, на мой вкус.

Subscribe

  • "Дачники" М. Горького, ГИТИС, мастерская В. Байчера и Т. Сополева

    Был на спектакле "Дачники" курса ГИТИСа (мастерская Владимира Байчера и Тимофея Сополева), который сыграли оригинально - в интерьерах…

  • Национальный театр Тывы

    Я очень взволнован ситуацией в Национальном театре Тывы. Уволились Марина Идам и Эрик Донгак, главный режиссер и замдиректора. Мне трудно со…

  • Старт Ап

    В блоге для молодых театральных критиков "Старт Ап" СТД РФ - новая публикация. Лидия Фрицлер пишет о спектакле «Корея 03», Бурятский национальный…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments