June 18th, 2020

Интересный герменевтический сюжет

В номере журнала "Театр" за 1993 год, который начинается фотографиями разрушенного Белого дома, Борис Зингерман (выдающийся театровед советского периода), уже написавший кучу книг, под конец жизни домысливает чеховский сюжет. Параллельно активно осваивает вывалившиеся на тот момент в печать републикации российских религиозных мыслителей.

Зингерман размышляет, в том числе, о слиянии двух мотивов: мечтании о будущей жизни и мотива искупительной жертвы. За право одних мечтать о светлом будущем, ясное дело, расплачиваются Фирс, Иванов, Треплев, дядя Ваня и Тузенбах.

Так, по мнению Зингермана, мыслит Чехов. Зингерман, живущий столетием позже, сознается - какая заветная эта мысль в бесперспективном 1993 году!, когда разваливается всё, что еще не развалилось само, - что в этом чеховском слиянии двух мотивов проживет Россия весь XX век и три советских поколения: "целый народ был принесен в жертву прекрасному будущему и мечтам о лучшей жизни, облеченным в форму государственной доктрины. Прошло меньше ста лет, и поэтический "ритуал ожидания" превратился в "невроз ожидания", которым, по утверждению психологов, страдает большая часть общества".

Красивое и горькое мышление. Тут Чехов оказывается невинным ответчиком за историческую интонацию русского XX века и длительную перспективу потом. У кого-то недавно была мысль, что ранее трудно было представить, что песня "Мы ждем перемен" останется главным политическим хитом и песней протеста вплоть до конца 2010-х.

Ритуал ожидания выродился в невроз ожидания. Звучит очень по-беккетовски.



На изображении может находиться: один или несколько человек, небо, обувь, небоскреб, дерево и на улице

"Преступление и наказание" по Федору Достоевскому, реж. Григорий Козлов, 1994

С радостью посмотрел долгий спектакль 1994 года Григория Козлова по "Преступлению и наказанию". Спектакль устроен таким образом, что тут нет ни преступления, ни наказания, а зафиксировано только существование низшего беднеющего класса в промозглом Петербурге массивных покоцанных дверей и мусорных углов.

Удивительно Порфирия играет Алексей Девотченко. Лицедействующий до последнего момента, он приходит на финальный диалог с Раскольниковым (Иван Латышев) как равный ему. Больше некому совершить злодеяние, потому что я так же устроен, как и ты. Я в тебе признал себя. Вот такой же несчастный, неприкаянный, никому не нужный, ищущий в пороке единственно возможную форму самореализации. Порфирий - социально равный, человек под ядовитыми парами-опиатами петербургских болот. Город формирует одиноких людей на грани выживания. Тут каждый может сказать: "Я поконченный человек". Разночинцы, они являются гумусом петербургской цивилизации, беднотой, за счёт которой выживает высший свет. Тихий разговор убийцы и следователя выявляет сосущее одиночество обоих.

Язвительно сказанная Порфирием фраза "Добрых мыслей, благих начинаний" (резко оборванный финал спектакля) оказывается ни чем иным, как горьким пожеланием удачи в блужданиях умственного тупика. Пожелание горькое оттого, что то же самое Порфирий может сказать себе - он такой же русский мальчик, странник мысли, измучивший себя Шиллером.

Умонастроение 1990-х передано самым точным образом. Это просто "Брат-1", только в театре.



На изображении может находиться: 1 человек, на сцене

Завадский

Прочел статью Нины Велеховой о том, что Юрий Завадский, как и многие другие театральные деятели (артисты МХАТ-2, например), был членом Ордена тамплиеров (Ордена рыцарей света) - околомасонской, анархо-мистической организации, занимавшейся в 1920-е в основном благотворительностью. Из рук ОГПУ (по делу Ордена были многие репрессированы) его вырвало вмешательство Станиславского и Енукидзе. Ученик Вахтангова и легендарный глава Театра имени Моссовета, Завадский всю жизнь боялся разоблачения - огульное обвинение было снято только после его смерти.

Наверное, все это знают, и я последний узнал.



На изображении может находиться: 1 человек, сидит и в помещении

"Алло" и "#я не хочу это видеть"

Я уже, было, разочаровался в онлайн-спектаклях, но тут поучаствовал в "Алло" Бориса Павловича. И здесь было всё: и событие, которое происходит в зрителе, и пробуждение творческой энергии зрителя, и зритель, применяющий на себя роль актера. Я зажегся от голоса актрисы и ее теплого соучастия, кроме того, мне был словно возвращен опыт долгого разговора по телефону - как будто реконструирован навык, который раньше я знал, но позабыл. Вроде как заново научили носить наручные часы и заводить их по утру. Мы привыкли к тому, что современный театр действительно развивает наш сенсорный опыт и предлагает новые тактильные отношения, а, оказалось, он еще может и возвращать старый сенсорный опыт.

Еще видел сегодня работу "Импресарио" " не хочу это видеть". Спектакль выглядит как бизнес-тренинг, но это только тупиковая игра, которая вынуждает тебя сперва не соглашаться с идиотической нормативностью и условностью любых запретов, а затем все обрушивается, как при землетрясении, обнажая реальный ужас. В конечном итоге спектакль рассказывает про упертую тупость человечества, часть которого вываливает в соцсети гнилостные выбросы своего унылого существования, а другая часть - это должна отсмотреть, цензурировать и не сойти с ума. Интернет - гигантская мусорная корзина тщеславия и бравады, где трудно поставить предел дегуманизации. Потому что сколько же в человеке мусора. Когда читаешь взнервленные комментарии пользователей, возмущенных частными действиями одного несчастливого артиста, - пользователей, еще вчера не знавших о существовании этого артиста, эту мусорность в особенности чувствуешь. То, что делает с рядовым человеком публичность.

Старт Ап

В блоге для молодых театральных критиков "Старт Ап" СТД РФ - новая публикация.

Екатерина Сырцева пишет о спектакле «Маршак. Четыре сказки», реж. Владимир Антипов, художник Антон Батанов. Театр «За Черной речкой», Санкт-Петербург

http://start-std.ru/ru/blog/237/