Аристотель и Брехт

Патрис Пави в словаре театра упоминает особо, что, когда речь идет об аристотелевской драме, за мимесисом и идентификацией (как осевых терминов классического театра) не надо забывать о роли и значении судьбы в жизни персонажей. Классическая драма всегда предполагает трансцедентное, вертикальное пространство над индивидуальной волей героя. Герой поступает так или иначе, исходя из собственных этических и эстетических представлений, но еще и потому, что иначе поступить не может - он знает, что над ним есть какой-то закон, который больше героя. Есть глаз супервайзера, предопределение, фатум, то, что Гоголь называл "грозой идущего вдали закона". Герой, действуя индивидуально, всегда чувствует этот подгоняющий холодок за спиной: "Но продуман распорядок действий и неотвратим конец пути".

Это Аристотель.

А вот в брехтовской драматургии эта роль судьбы отменяется. Брехту важно показать, что мамаша Кураж поступает так совсем не потому, что над ней висит плохая звезда или ее, хорошую женщину, гонят на войну плохие люди. Брехту важно, чтобы зритель понял: в убийстве детей мамаши Кураж виновата сама мамаша Кураж. Если ты работаешь на войну, твои дети погибнут. Вот этот закон для Брехта не преложен, он и есть содержание театра. А вот "сила судьбы", "рок", предопределение, "меня заставили обстоятельства", "так решили звезды, так распорядился гороскоп", "враги сожгли родную хату" (уйдем совсем от контекста этой чудесной песни, речь не об этом) - это всё трескотня массовой культуры и политическая пропаганда, изобретающая концепции, почему тебе плохо, кто в этом виноват и почему нужно идти на войну. Для Брехта здесь нет разделения на "мы, хорошие" и "они, плохие". На самом деле ты сжег родную хату. Ты всегда сам ее сжигаешь. И ты сам должен пересоздать самого себя, чтобы так больше не было. Вот, чего хочет добиться от нас театр брехтовского типа.