"Чернобыльская молитва" Светланы Алексиевич, реж. Дмитрий Егоров, Никитинский театр, Воронеж
"Чернобыльская молитва" Светланы Алексиевич свела вместе очень активный частный воронежский Никитинский театр и режиссера Дмитрия Егорова. Это сильное впечатление. Тем более ценное, что Егоров работает циклами. У него нет своей труппы, но всякий раз появляясь то в одном, то в другом театре он приносит круг своих идей и приемов. Красноярский спектакль продолжается в омском, петербургский в воронежском. Так и здесь: в какой-то момент он взял клятву поставить все тексты Алексиевич, и это послушание выполняет.
Спектакль о Чернобыле сделан после сериала и играется во время ковида, и с очевидностью это осознает. Он - повторяя позиции сериала (государство лагает, человек берет на себя право на самостоятельное решение) - идет дальше. Почти постоянно на сцене телевизор, показывающий бравурные, позитивные, жизнеутверждающие фильмы о Припяти и мирном атоме (композиция Натальи Наумовой). Человек Чернобыля живет под аккомпанемент бодрого, утешающего масскульта, в котором через каждые десять слов звучит слово "гордость". Массовая культура словно затушевывает ответственность, ткет паутины иллюзии, что кто-то большой и сильный держит щит безопасности над тобой и что ничего катастрофического не случится в принципе. Ад - это другие, это не со мной. Обезболивающий наркотически-сладкий запах масскульта - и картина полной импотенции воли, покорности, беспечности, медлительности. Цена иллюзии, цена "гордости" - распад СССР, не выдержевшего этой разрастающейся пропасти между тем, как должно быть, и как есть на самом деле. Пузырь самодовольства и самодостаточности, шпиономании и конспирологии ("идет холодная война, мы окружены врагами") лопнул.
Художник Константин Соловьев работает со светом. Все начинается аскезой, темнотой, схолпнувшимся электричеством. И завершается такой массой света, от которой, кажется, взрываются счета за электричество Никитинского театра. Здесь целая световая скульптура, массив яркости из бездны источников. Эту финальную сцену можно по-разному толковать. Можно представить себе, что мы до сих пор в жерле горящего реактора, и с 1986 года оттуда не вылезли. Можно увидеть тут ядовитовитость, горючесть, нечеловечность искусственного солнца. А можно посмотреть и в перспективу, подумать о постчернобыльской вселенной, где проблема переизбытка производства и потребления электричества может обернуться глобальным чернобылем, спектакль выходит на отчетливо экологическую тему самосжигания человечества, передоверившего кому-то ещё, абстракции из масскульта свою свободу и ответственность.
Любопытно, что все это существует как питательная оболочка спектакля, сделанного "по нормативам" документального спектакля, где выдержана аскеза, ноль-позиция, ненарушение идеи документа. Мы видим расширение документального опыта - от реальности к футурологии.
Спектакль о Чернобыле сделан после сериала и играется во время ковида, и с очевидностью это осознает. Он - повторяя позиции сериала (государство лагает, человек берет на себя право на самостоятельное решение) - идет дальше. Почти постоянно на сцене телевизор, показывающий бравурные, позитивные, жизнеутверждающие фильмы о Припяти и мирном атоме (композиция Натальи Наумовой). Человек Чернобыля живет под аккомпанемент бодрого, утешающего масскульта, в котором через каждые десять слов звучит слово "гордость". Массовая культура словно затушевывает ответственность, ткет паутины иллюзии, что кто-то большой и сильный держит щит безопасности над тобой и что ничего катастрофического не случится в принципе. Ад - это другие, это не со мной. Обезболивающий наркотически-сладкий запах масскульта - и картина полной импотенции воли, покорности, беспечности, медлительности. Цена иллюзии, цена "гордости" - распад СССР, не выдержевшего этой разрастающейся пропасти между тем, как должно быть, и как есть на самом деле. Пузырь самодовольства и самодостаточности, шпиономании и конспирологии ("идет холодная война, мы окружены врагами") лопнул.
Художник Константин Соловьев работает со светом. Все начинается аскезой, темнотой, схолпнувшимся электричеством. И завершается такой массой света, от которой, кажется, взрываются счета за электричество Никитинского театра. Здесь целая световая скульптура, массив яркости из бездны источников. Эту финальную сцену можно по-разному толковать. Можно представить себе, что мы до сих пор в жерле горящего реактора, и с 1986 года оттуда не вылезли. Можно увидеть тут ядовитовитость, горючесть, нечеловечность искусственного солнца. А можно посмотреть и в перспективу, подумать о постчернобыльской вселенной, где проблема переизбытка производства и потребления электричества может обернуться глобальным чернобылем, спектакль выходит на отчетливо экологическую тему самосжигания человечества, передоверившего кому-то ещё, абстракции из масскульта свою свободу и ответственность.
Любопытно, что все это существует как питательная оболочка спектакля, сделанного "по нормативам" документального спектакля, где выдержана аскеза, ноль-позиция, ненарушение идеи документа. Мы видим расширение документального опыта - от реальности к футурологии.