Category: дети

"Камино Норте" Евгении Алексеевой

Прекрасный текст был на Любимовке - "Камино Норте" Евгении Алексеевой.

Конфликт темпераментов между экстравертной мамой и интровертным сыном превращается в рассказ о том, как подавляет неуемная энергия, как и почему за энергичным любопытствующим поколением приходит покерфейс и отсутствие эмпатии, о том, как мы лжем нашим детям, о том, как легенда и миф разлагаются на разочарования и о том, как важно быть готовым к спонтанности существования.



Красная каска

Очень мне нравится пьеса Керен Климовски «Красная каска». Она показывает сложного ребенка глазами самого ребенка, а не под взором осуждающего или способствующего ему взрослого. Сказка Перро преобразована в современность, где былые страхи и неврозы уже не являются таковыми, а на повестке дня – отчуждение, бытовое насилие, некоммуникабельность, угрозы от социальных институций. Пьеса поддерживает идею о поколении Питера Пэна – психологический термин, означающий страх взросления. Поколение кидалтов, не успевших преодолеть теперь по факту не существующую границу между взрослым и ребенком. Ребенок вырастает в среде инфантилов, и это автоматически делает его самоответственным существом, претендующим и на ответственность за взрослых. Красная каска пожарника – это щит против реальности, желание не столько тушить пожары, сколько укрываться от насилия общества, желание приручить огонь, умилостивить его. Главная героиня внешне – капризный, вздорный ребенок. Пьеса пытается смириться с этим и все же выслушать позицию девочки, чьи реакции обусловлены контрдействиями среды. «Не расти – это очень взрослое решение», потому что только ребенок имеет право этот мир взрослых критиковать. «Каждая ложка манной каши – это ложка притворства, а кусок куриной ноги – сытое довольство собой, а глоток лимонного сока – ядовитая доза ехидства, а ломтик шоколада – приторная фальшь…»

Смена ракурса

В анимационном фильме Эдуарда Назарова "Колобок" (2013, сорежиссер Марина Карпова) происходит незаурядная вещь: в финале оказывается, что историю о Колобке рассказывает маленьким лисятам сама Лиса. Лисята плотоядно облизываются.

На самом деле, в искусстве для детей случается тот же поворот, что и во взрослом. Смена ракурса, уход от деления мира на "мы и они", крушение образа героя и героического сознания.

Мы смотрим на историю Колобка как на историю жертвы, сострадая ему и автоматически наделяя себя статусом этой жертвы: мы, дескать, точно так же страдаем от хищнического мира.
Мультфильм перемещает нас из роли жертвы в роль агрессора, позволяет примерить и тот, и другой костюмы. И по сути задаёт вопрос о том, не забыли ли мы, наделяя себя статусом жертвы, о своей возможной агрессивности по отношению к кому-либо. Не льем ли мы по Колобку крокодиловы слезы?

Классическая сказка, как показывает нам мультфильм, может быть инструментом воспитания как гуманного человека, так и людоеда. Весь вопрос теперь в том, кто рассказывает.

По сути тут видно, как детское искусство, которое кажется нам незыблемым, константным, точно так же меняет свои ориентиры и методы, пытаясь уловить дух времени. Здесь смена ракурса точно такая же, как и смена позиции героя и жертвы героизма в фильме Макдонаха "Три билборда в Миссури".


Нет описания фото.

Краснознаменск

С первым курсом театроведов-драматургов в Школе Константина Райкина начали в декабре обсуждать спектакли на труппе. Будем продолжать.
И начали мы с забавного путешествия. Ездили в город Краснознаменск Московской области - закрытый военный городок, проходили через суровый пост охраны. Там Максим Змиевский создал театр из любительской студии - "Академия ХМ!". Театр существует в здании библиотеки, уютно устроившись в досуговой зоне.
Мы смотрели спектакль, где театр почувствовал себя впервые амбициозным. Потому что в первый раз позвал профессионала - режиссера Викторию Печерникову. Виктория поставила повесть Дэвида Алмонда "Меня зовут Мина" в переводе Ольги Варшавер.

Это очень интересная работа, приводящая в закрытый город новые театральные технологии. Детский спектакль сделан с партиципаторным началом, он горизонтален, вовлекает зрителя в игру и рассказывает о девочке-аутистке как о, в принципе, любом аутсайдере, имеющим право на отличное мнение от большинства. Скорее так: о том, что каждый в толпе имеет право на неответ, на сохранение молчания. Кроме того, здесь есть номер с довольно интересной современной хореографией, необычной на территории спектакля для детей.
Взывая к зрителю, спектакль предлагает обнаружить Мину в себе, неуверенного нецельного ребенка, не готового к моментальной коммуникации с внешним миром. Он, пробуждая творческую активность, говорил об обнаружении границ в общении, стоп-листа в требовании коммуникации. Партиципаторный спектакль возбуждал не дисциплинарность общения, а желание отвечать, реагировать творчески.
Ксения Басилая прекрасно играет Мину, демонстрируя аномалию, аномальное восприятие не как угрозу, а как то, что требует интереса, изучения, внимательности к чужой травме. Это депрессия, которая взывает к уважению как к тайне. Вошла Мина в спектакль, ведомая мамой - словно на длинном поводке. Как только мама ушла, Мина моментально стала другой. И это тоже тема спектакля - требование самостоятельности для ребенка, опасность гиперопеки, мамы-хеликоптера. Не всем подходит система, дисциплинарность, принцип унифицирующей школы. Важнее спонтанность, бессознательность реакций.
В этой книге, как и во многих других англо-саксонских книжках для детей, - масса естественно-научной информации, вводимой в мир ребенка через игру и занимательность чтения. Мир представляется как бесконечно расширяющаяся вселенная, где метод расширения - это неудержимое познание: "Этот ужасный мир так странно прекрасен". И если познаешь, то очень быстро неорганика может обрести органические свойства. Как и "Скеллиге", в "Мине" много лирики Уильяма Блейка.
Вместе с познанием оказывается важна идея самовоспитания. Позиция Мины: "Хотела бы я знать, кто я такая" - уже самое верное начало для старта жизни. Чтобы понять себя, девочке нужно вернуть папу - это ее главный идентификатор.

Интересный опыт, на самом деле. Театр в Краснознаменске доказывает вещь в сущности очевидную, но, как выясняется, не всегда и не для всех очевидную: что театральная жизнь страны настолько многослойна, что только начни изучать, уйдешь во фрактал. Где только театра не бывает и какого только театра не случается. Перед нами узловатое, ветвистое дерево, и важно понять, что интересно может быть на самых разных этажах.

"Детский час" Лилиан Хеллман

Грандиозный фильм, основанный на первой пьесе американки Лилиан Хеллман "Детский час". Пьеса 1934 года, фильм 1961 года - в главной роли Одри Хепбёрн.

Изувеченный муштрой, репрессивностью и лицемерием школы для девочек ребенок сочиняет про своих учителей легенду об их лесбийском влечении. Цель ребенка - вернуться в семью из респектабельного застенка. Наблюдая за кошмарной манипулятивностью взрослых, ребенок сам становится талантливым манипулятором и шантажистом. Слух становится известен всему городку, и это приводит к краху школы, тотальному отчуждению двух учительниц от общества и родных. Спустя некоторое время ситуация принуждает одну из жертв признаться в этом самом чувстве, которое было скрыто глубоко внутри и неосознанно. То ли ребенок случайно угадал потаенное, подавленное желание и выдал его за действительность или же наоборот сработал известный эффект: если долго убеждать человека в том, что он террорист, он им становится - хотя бы из чувства протеста по поводу злоречивого общества. В финале все завершается жутко трагично, хотя и справедливость восстановлена.

Я не проверял, но, скорее всего, эта пьеса на русский язык по известным причинам не переводилась. Невзирая даже на то, что Лилиан Хеллман была в СССР легитимным ставящимся автором из-за ее симпатий к социалистической идее и критике западной цивилизации.

Ты смотришь это, и понимаешь, что русская культура - из-за проклятой советской цензуры - не прошла своевременно этого важнейшего этапа гуманизации общества. Этой темы вообще не было, как и многих других. И потому мы имеем сегодня такой мощный гомофобный фон - по свидетельству культурологов, он заместил собой традиционный российский антисемитизм. Эта пьеса сегодня очень нужна. Ее надо ставить.
На изображении может находиться: 1 человек

Ивашкявичус и Коршуновас

Удивительно свободный диалог и волшебный двух литовских гениев - драматурга Мариюса Ивашкявичуса и режиссера Оскараса Коршуноваса. Светлана Алексиевич в качестве интервьюера.

Как поразительно тонко литовцы анализируют русскую классику. Мариюс говорит о том, как Лев Толстой продолжается в гандизме и по сути освобождает Индию, как продолжается толстовство в "Imagine" Джона Леннона.

Оскарас Коршуновас, скорее всего, спорно, но интересно рассуждает о том, что в российском и литовском контексте мат используется по-разному поводу, но с одинаковым смыслом: сигнализируя о зависимости от языка оккупантов. Спорно это потому, что филологи бы вроде уже разоблачили стереотип о татаро-монгольской этимологии мата.

Под финал - рассказ Коршуноваса о травме унижения в советском детском саду. Оксарас говорит ну просто про мой детский сад, где таких сцен было несколько, в том числе и со мной. Подумал, как это странно вообще: почему советские воспитательницы так любили унижать детей через публичное обнажение половых органов. Что это вообще такое было и как это сопрягалось с постулируемой нравственностью и целомудренностью советской жизни?

И еще интересная мысль про то, как литовский театр выгодно отличается от латышского и эстонского, но, боюсь, эстонцы и латыши с этим не согласятся.

А вообще надо смотреть полностью. Это, кроме всего прочего, очень весело.



Бухгалтерия

Талантлива очень, конечно, у Ирины Васьковской в "Марте" эта реплика матери:

К о ч к и н а: Хоть бы раз ты мне наплела что-нибудь, как все нормальные дети, - хоть бы раз мне услышать: «Мама, я работаю в бухгалтерии и у меня всё хорошо, всё прекрасно».

Толстой

Хочу вернуться в лето и вспомнить программу фестиваля "Толстой" в Ясной Поляне. 

Спектакль в поле «В. м. и п. с. с. ж. н. м. м. с. и н. с», что делали Семен Александровский и Михаил Дурненков, реализовывал смысл пословицы "Жизнь прожить - не поле перейти". Зрителей разделяли на две группы и распологали по разным сторонам холмистой пашни, которую вспахивал в свое время Толстой. Медленно мы понимали, что мужская группа, возглавляемая Иваном Николаевым, идет через все поле навстречу женской под предводительством Алены Старостиной. Проходя через стадии (в заголовке спектакля - шифр, который оставил Лев Толстой для невесты Софьи и та его разгадала), артисты произносили один и тот же текст. Сперва читались цитаты из книги афоризмов "Путь жизни", где поздний Толстой достигал крайне высокого уровня идеализма и утопизма, радикальности мышления, иной раз доходящей до смешного. Вторая часть монолога - текст, написанный Михаилом Дурненковым, в основе которого возведенные в пафос велеречивого поэтического высказывания ссоры и конфликты внутри современной семьи. Возникающий параллелизм порождает ощущение, что семейная утопия начала XX века никуда не девается, а продолжается в веке XXI. Пытаясь найти новый пафос в семейных отношениях сегодня, герои впадают в дидактику и проповедничество в духе Ивана Вырыпаева, тексты которого пьеса Дурненкова явно пародирует, а порой и цитирует. И дело не только в параллелизме прекрасного Толстого и прекрасного Вырыпаева, а дело в том, что, пытаясь найти этот новый пафос, мы по-прежнему впадаем в радикализм и фундаментализм высказывания, где вместо живой ткани жизни - неорганичная структура утопической концепции. Хочется семью без концепций, но ведь надо вписываться в модные тренды, в проблематику современности. Равноправие полов, разделение мусора, распределение обязанностей, финансовая ответственность и финансовое неравноправие полов, брак без обязательств, "слинги и развивашки", нельзя произносить слово "любимка" - современный мир, не взирая на свою продвинутость, при остраненном взгляде выглядит точно так же утопично, как иллюзии Льва Толстого о возможности заниматься сексом только ради рождения детей, исключая наслаждение. Ничего не меняется, утопии по-прежнему нами правят. Ну и, разумеется, группы, встретившись глазами в точке возможного соединения, не сливаются, а расходятся. 

В квесте для детей «Война и мир» Аля Ловянникова предлагала детям, еще не читавшим эпопеи, погрузиться телесно в состояния книги - было радостно видеть, как детки лежали на сене и вглядывались в небо Аустерлица, пытались найти что-то на карте пылающей в войне Европы, танцевали на балу Наташи Ростовой и распознавали спрятавшихся французов на яснополянском огороде в кустах клубники и капусты.

В работе Алексея Размахова «Детство» реализовался опыт лаборатории "Акустическая читка" в ЦДР под руководством Владимира Панкова. Зрителя заводили в саму гущу дикорастущего сада и там в чащобе наполняли аудиторию звуками и видениями детства. Таинственный лес и мир скрипов и звуков оказывался музыкой очаровательного, волшебного, какого-то правильно устроенного детства. Спектакль, где можно было увидеть синего зайца и услышать, что "если есть без хлеба, рухнет мир", оказывался рассказом о счастливом детстве, пробуждающем волю к творчеству. 

Абхазский спектакль Русского театра Сухума "Хаджи-Мурат" (реж. Адгур Кове) поразил синтезом визуальных эффектов, невербальных приемов и этнического звучания. Сражение здесь было представлено в виде кавказского танца, а война оказывалась бессмысленной бойней. Мысль Толстого о безрезультативности государственного насилия продолжалась в XX век: здесь была важен параллелизм между Хаджи-Муратом, преданным русским царем, и мучающимся в теплушках кавказским народом, отправленным сталинизмом в Сибирь. 

Любопытным был спектакль «Пятница. Досужие разговоры в ожидании гостя» Ирины Кудряшовой и тульского фольклорного ансамбля «Вереница». Работа построена на основе воспоминаний яснополянских крестьян, записанных уже в советской послевоенной реальности. Здесь былит говор, пляски, фольклорные игры; фигуры Льва Толстого и Софьи были сделаны в виде больших кукол, собранных из подручных средства, вроде веника, тазика и мотков соломы. Ну а лицо Толстого - это, понятно дело, зеркало. Крестьяне называют Толстого "Лёвой Николаичем" и говорят, что он "басурманином был", не дозволял в церкву ходить. Поразительно, что крестьяне вообще ничего не говорят о советском, напротив, "вспоминают" о "хранцузах" - так консервируется народное сознание, словно не замечающее реальности, но помнящее прошлое, даже то, которого не видели. В финале кукла Льва Толстого раздает зрителям колоски и весь зрительный зал зашелестел и процвел. 

Ну а про краснодарского "Дьявола" Дениса Хусниярова и Аси Волошиной я уже как-то писал. Спектакль отличнейшим образом прошел в Поляне, расположившись прямо на ковре из травы, и над артистами склонялись вековые деревья и летали шумные птицы.


Лаборатория "Военные ветры" в Рязанском театре на Соборной

Хотел рассказать об апрельской лаборатории в Рязанском театре на Соборной, которая худруком Мариной Есениной был названа "Военные ветры" и содержала четыре эскиза, посвященные переосмыслению травмы Второй мировой войны по текстам Мюллера, Арбузова. Фадеева и Кручковского.

Польский режиссер Томаш Лещинский работал с восточно-германской пьесой Леона Кручковского "Немцы", которая была опубликована на русском еще в советское время. Это любопытный текст, несправедливо исчезнувший из русского пространства. Хочется обратить на него внимание сегодня. Это из категории постпамяти - о том, как немцы еще до крушения Берлинской стены осознавали чувство вины и как пытались понять, каким образом зло пробуждается в нации. В пьесе заметны отчетливые следы постбреховской эстетики.
Лещински использовал интересный метод. Актеры часто находились в зрительском пространстве и их диалоги демонстрировали на видео, которое герои вместе с нами же и смотрели. Эта ситуация освоения пространства действовала как избавление от дихотомии мы/они. Они - плохие. Мы - хорошие. Смещение ракурса: как распознать внутреннего нациста в каждом. Никаких внешних врагов не существует, есть чувство общей вины. Дело не в плохих немцах, дело в том, что ситуация согласия на насилие, оправдания насилия - это может коснуться каждого. Как только ты ищещь и находишь в себе оправдание насилию, в тебе созревает внутренний нацист. Это про банальность зла, про его повседневность. Про то как условные немцы проболтали, "пронезамечали" войну.
В пьесе действует семья, где есть все социальные типы - и нацист, и либерал, и почтенная интеллигенция, и восторженная инженю. И эта семья очень легко принимает гостинец как подарок судьбы - дорогую брошь, которую сын-нацист выклянчил у матери расстрелянного за обещание ему помочь. Матери сына-убийцы совершенно не важно, откуда брошь. Или как говорит дочь: "Я вижу только то, что хочу видеть". Есть огромная разница между незнанием и нежеланием знать. Общество своей покорностью и нежеланием знать плохое покрывает государственное насилие, участвует в мародерстве. Тут точно такое же, как и в "Мамаше Кураж", осознание: любой, работающий на войну и на оправдание насилия, любой, кто кормит войну, рано или поздно потеряет своих детей.

"Мой бедный Марат" Алексея Арбузова, реж. Филипп Гуревич
Впервые вижу, чтобы героев Арбузова играли действительно молоденькие артисты. Играют безэмоционально - не только примета нового театра, но и обстоятельство 1942 года - на эмоции нужно тратить силы, калории, которых нет. Эмоции возникают только от эротического соприкосновения изможденных голодом тел. Эскиз - про пробуждение чувственности, про ценность дыхания, которое рядом, про обнаружения во время блокады "голого человека на голой земле". Война ставит острым углом вопрос о ценности каждой личности. Здесь есть и детская тема: война, которая ввергает детей во взрослый конфликт. Для них льющийся свет все еще похож на сгущенное молоко, а ревущие бомбардировщики в небе Ленинграда вызывают только песенную детскую ассоциацию: "Белые кораблики дождики везут". В войне умирает детство, война набавляет человеку возраст.

Михаил Егоров ставит неожиданно "Молодую гвардию" Александра Фадеева. Не вполне ясно, как этот материал сегодня ставить, но абсолютно ясно, что ставить надо, даже не взирая на то, что мы знаем сегодня несколько больше про этот сюжет, чем он предъявлен в этой комппромиссной книге. Егоров ставит не про подвиг, а про, каким образом и из чего подвиг произрастает. Как появляется воля к мученичеству, как человек приготовляется к тому, чтобы принять смерть за други своя.
В этом смысле мы видим на сцене физический тренинг: работу с воображаемым предметом, речевую практику, искусство ношения прозодежды, физкультурный парад. Молодогвардцейцы - это студенты-первокурсники, невинные, очарованные, наслаждающиеся своей молодостью и незнанием. Мышление Ульяны Громовой сформировано русской классической литературой - она говорит театрально, страстно, цитирует "Грозу", повторяя известные довоенные формы актерского существования. Ее героизм сформирован актерской школой героико-романтического театра 1930-х. У кого-то из юношей только ломается голос. И ты ждешь этого преображения - вот-вот вчерашний пылающий юноша со взором горящим ворвется в смертельную схватку...

Первую часть пьесы Хайнера Мюллера "Волоколамское шоссе" (по повести Александра Бека) поставила режиссер Екатерина Петрова. В этом эскизе было много визуальности, актерской экстатичности в духе Бутусова, идей искалеченной телесности, взятых у Мюллера, попытки развести на сцене такую же мясистую грязь, как и на дорогах войны, по которой войска прошлись и туда, и сюда. В этом эскизе была важная интонация - что Волоколамское шоссе - это образ мира после войны, который достался потомкам. Выжженная, вытоптанная сапогами земля, мертвая земля. И вместе с чувством телесной травмы возникает пацифисткая тема о катастрофичности войны, о том, что нет ни побед, ни поражений, есть общая беда на всех. Глобальная травма, которую вообще вылечить невозможно.

На данном изображении может находиться: 2 человека, борода и в помещении

Фото: http://vezdekultura.ru

Они и мы



На фестивале "Арлекин" познакомился с удивительным опытом. Архангельский театр кукол делал документальный спектакль "Они и мы" о взаимоотношениях детей и взрослых. Театр, готовясь, попросил своих зрителей анонимно ответить на вопросы анкеты: что думают дети о взрослых, а что взрослые - о детях. Результаты оказались настолько важными, что театр издает две брошюры по 50 страниц с этими откликами. Когда ты это читаешь и осмысляешь, ты понимаешь, что всё находится в руках деятельного, активного и бесстрашного театра - по сути, это частная инициатива небольшого регионального театра, которой, как говорится, могло бы и не быть. Но тут работают, видимо, обожженные, творчески бодрствующие люди, которым не безразлично, которые чего-то хотят от реальности, которые верят в театр как в гуманитарную миссию. Они превращают театральный спектакль в социально, граждански важную гуманитарную акцию, выходящую за рамки рядовой театральной деятельности. Делают то, о чем нужно говорить буквально на федеральном уровне.
Две брошюрки я читал взахлеб, с карандашом в руках, потому что там многое сформулировано про наше время. Там люди говорят - как маленькие детки, так и взрослые - что-то очень сущностное, дельное, вымученное в раздумьях. Это итоги внутренней работы, которые театр, которому доверяют, вытащил из зрителей наружу. Попросил высказаться и проявил доверие к мнению людей. Эти брошюры – универсальное пособие для работы. И не только работы внутри семьи, но и – что для нас особенно важно – для работы театра с детской темой. Эту бы методичку иметь каждому театральному организму, работающему с детьми и взрослыми.

Даю несколько цитат.

Дети:
• Я хочу, чтобы взрослые лучше понимали наше поколение, а не говорили: «А вот в нашей юности мы не сидели в интернете!». Взрослые хотят, чтобы мы были такими же, как и они, а мы хотим сами создать характер нашего поколения.
• Сначала они говорят: «У тебя должно быть свое мнение, не бойся его выражать», а потом, когда я им его высказываю, они говорят: «Ты еще маленькая, тебя никто не спрашивал».
• Я хочу, чтобы взрослые не поддавались ложным социальным стереотипам, а продолжали быть любознательными и развивались, как отдельные личности, как большинство детей.
• Они постоянно нудят о том, что надо меньше сидеть в соцсетях. А как тогда общаться с людьми без соцсетей?!
• Нередки побои из-за оценок. Не больно, но грустно. У меня ощущение, что меня любит только бабушка.
• Они достают и не дают побыть в одиночестве, когда это очень нужно.
• Мне не нравится, что они врут.
• Мне не нравится, когда взрослые люди очень неграмотные.
• Как с ними скучно!!!
• Поймите, вы должны понимать ребенка, а не он вас.
• Некоторые родители в момент своей неправоты начинают повышать голос, заглушая высказывания детей.
• Они все одинаковые, все орут на своих детей и не считаются с их мнением.
• Почему мои родители и старшая сестра не понимают, что однополые отношения – нормально, почему мама считает, что это – отклонение от нормы, зло, и что такие люди недостойны жить?
• Ненавижу, когда они пьяные!
• Многие взрослые застряли в СССР. Они считают, что если так было в их молодости, значит так и должно быть у детей.
• Взрослые не хотят меняться и развиваться, отходить от старых взглядов.
• Мама не принимает меня как гуманитария. Она постоянно напоминает, что гуманитарии не могут найти работу.
• Когда я рассказываю то, что меня волнует, они говорят: «Да-да… Ой, прости, я не слушала. Очень устала!»
• Они не понимают черный юмор, не любят нынешнюю молодежь, они консерваторы и жадные.

Взрослые:

• Я хочу, чтобы им нравилось петь песни под гитару у костра или дурачиться под дождем.
• Я завидую нашим детям, что они могут передвигаться по всему миру. Мы были лишены этой свободы!
• Мне не нравится, что они флегматичные – без цели, без интереса.
• В ответах односложны, а после моей тирады спрашивает: «А в чем суть?»
• В нынешних подростках вижу в настоящее время недолюбленных детей, которые своим поведением протестуют против этой «нелюбви». Я их боюсь.
• Я думаю, что дети (поколение с 2000 годов) – самые счастливые из всей истории нашего государства.
• Надо любить своих детей, но очень сложно обнять этого «ежика».
• Когда нам было скучно в детстве, мы начинали курить, пить. А им есть чем заняться!!! У них столько интересного в жизни, что когда они встречаются, они говорят все разом.