Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

"Семья Ивановых" Андрея Платонова, реж. Радион Букаев, Магаданский театр

Хочу рассказать о спектакле "Семья Ивановых" Радиона Букаева, который видел дважды - сперва на родной сцене Магаданского театра, затем на фестивале "Чат" Омского Лицейского театра.
Рассказ Андрея Платонова играет одна актриса, Марчела Стати. Этот спектакль - смесь монодрамы, иммерсивного театра и театра объекта. Двенадцать зрителей сидят за грубосколоченным столом, к ним приходит простая, тихая, неброско одетая женщина с чемоданчиком военной поры. Из чемоданчика (он иногда выполняет еще и роль метронома) актриса достает разные сопутствующие предметы: обмылок, старую фотографию, варежку, курительную трубку, ухват, дырявую ложку. Раздает зрителям, предметы можно трогать, ощущая подлинность вещи через тактильное соучастие. У этих вещей унылого военного быта совершенно сиротский вид: они как недоласканный ребенок, который требует повышенного внимания, жалости к предметной среде. Тем более, что стол - территория уюта, который организует женщина, стоит без еды, постный, холодный, голодный.
Текст Платонова "Возвращение" -  текст звенящей хрустальной чистоты, он хранится актрисой, Марчела несет в речи его простую, почти библейскую структуру, стараясь не расплескать эмоцию. Текст поверяется неактерской, сдержанной, суровой интонацией: женщина в тылу не очень-то часто говорит, все больше руками. Поэтому и голос сдавленный, с хрипотцой.
Выделенная женская линия в рассказе Андрея Платонова переструктурирует отношение к проблеме: по дороге загулявший солдат Второй мировой возвращается с войны и застает налаженный и уже чужой быт выросших детей, где ему не очень-то есть место. К детям ходит сосед "играться" - тот потерял родных и прибился к другой семье. Сын вырос и заместил собой нехватку мужа, отца. Но солдат Иванов, сам не без греха, почему-то приходит с чувством морального превосходства ("Я пережил больше, чем ты"). Героиня Платонова находится в подчиненном положении - в жестоком маскулинном мире героев, где она должна уступать и оправдываться, чувствовать себя виноватой. Чувство бравады и героизма вырождается в право на осуждение и ни на чем не основанное превосходство. Война продолжается в быту, мир оказывается сложнее войны; война породила в тылу искаженные моральные нормы, где двенадцатилетный ребенок вынужденно становится распорядительным, хлопотливым взрослым, теряя очарование детства. Преждевременное взросление сына Петра заставляет Иванова чувствовать в ребенке конкурента - и это совершенно мифологический сюжет о возвращении Одиссея на Итаку, где Телемак оказался одним из женихов Пенелопы.
Моральная дилемма, поставленная Радионом Букаевым и Марчелой Стати, делает спектакль высказыванием о правах женщины. Культ героизма, воспеваемый на войне, делает женщину уязвимой. У войны не женское лицо. Но женский фокус дает почувствовать иное: труд воспитания двоих детей в аскетических условиях тыла - едва ли не сложнее ратного подвига, и уж точно не требует ни осуждения, ни снисхождения, ни культивирования вины. Если продолжать ассоциации с античным мифом, то суть спектакля сопрягается с фразой из Еврипида: "Три раза под щитом / Охотней бы стояла я, чем раз / Один родить". Подвиг женщины-матери равнозначен. Здесь в той же мере, как и в "Возвращении" Андрея Звягинцева, разоблачается мегалитический, безусловный культ отца.

Возможно, это изображение (3 человека и в помещении)

Возможно, это изображение (один или несколько человек и в помещении)



Фото Алексея Углиржа

Механика головного мозга

Фильм Всеволода Пудовкина 1926 года "Механика головного мозга" показывает невероятные вещи. Это документально-познавательная лента об условных и безусловных рефлексах, открытых Иваном Павловым. Научпоп первых лет существования документалистики.
Сперва нам показывают лягушек. Отрезанные дергающиеся конечности, разрывание спинного мозга лягушки, резекция головного мозга. Затем показывают собаку, через которую пропускают ток, из которой через разрезанную щеку выводят слюноотвод. Ну, думаешь, ради науки, наверное, можно, как-то смиряешься. Все же на пользу науки, человека.
Хотя, может, и зря ты так думаешь. Потому что дальше показывают детей. Ребенку лет семи делают в щеке фистулу, то есть отверстие, из которой выводят слюнную жидкость. Потом на лежащем, спеленутом ребенке лет пяти показывают действие удара слабым током, проверяют разнообразные рефлексы. "Дау" в реальности, одним словом.
Что это за дети? Чьи они? Беспризорники? Дети кулаков,  расстрелянных дворян и священников? Дети самих ученых? Кто согласится с таких обхождением?
Конечно, этот фильм 1926 года дает отчетливое представление о коррекции этических норм в советском атеистическом обществе. Репрессивная система НКВД развилась не на пустом месте. Ну и о докторе Йозефе Менгеле тоже думаешь. Не один Освенцим виноват в дегуманизации и расчеловечивании.

Возможно, это черно-белое изображение (один или несколько человек)

Зритель зрителя

Феномен, конечно, нашего времени: дети обожают разные видео, где другие люди играют в разные игрушки.
Что это? Реакция на перепроизводство игрушек, на залежи игрушек дома. Здесь, в видео можно сосредоточиться на чем-то одном, что невозможно в реальности. Так? Но при этом это точно не является пособием по науке играть. Это не воспринимается, как образец для подражания.
Эти видео полная противоположность тому, что сегодня творится в театре. Во взрослом искусстве активизация творческой активности зрителя, партиципаторность и иммерсивность, назначение зрителю ролей и прочее. А дети по сути смотрят видео, где, переводя на язык театра, зритель наблюдает за тем, как другие зрители смотрят спектакль. То есть торжество пассивности. Сверх-пассивность.
Причем эти видео сделаны ну просто лоу-фай. Просто хрень собачья с точки зрения качества. Нулевой креатив. Нулевой артистизм.
Все-таки что это за явление? Детский вуайеризм?

Бездетная драматургия

Подвергался ли опыт Островского психонализу? Было бы любопытно разобраться в вопросе по примеру того, как Фрейд разбирает опыт Леонардо да Винчи, к примеру.

"Удивительная и характерная черта: впечатления детства и ранней юности, мир ребенка, его увлечения, беды и открытия, когда все внове и поражает воображение, - этот золотой запас любого писателя почти не тронут Островским в его творчестве. Нет детей в его комедиях и драмах. И ни полслова о покойной матери, случайные упоминания об отце в дневниках и письмах. Толстой, Герцен, Аксаков с любовью и умилением живописали свое детство. Островский будто не хотел о нем вспоминать".

@ Владимир Лакшин. Александр Николаевич Островский. 1976

P.S. Опыт "бездетной драматургии" перейдет от Островского к Чехову.

На изображении может находиться: 1 человек, борода

О пьесах проекта в РАМТе «Десять минус»

Летом девять драматургов написали пьесы для большой сцены и аудитории десять минус, далее они дорабатывались в наших с Михаилом Бартеневым дискуссиях. Российский Молодежный театр, как и обещал, отобрал из них четыре и представил в эскизах. Теперь пьесы можно прочесть на сайте театра: https://ramt.ru/news/news-1122/#.X6F26isufDc
Игорь Витренко, Александр Тюжин. «Вот возьму и нарисую»
Это такой детский «Носорог». Девочка Ариша рисует в волшебном альбоме и замечает, как ее художественные образы меняют облик города. Сатирические гротескные изображения воплощаются в реальности, и случается перевертыш: материализованные карикатуры на людей делают их обладателей особенными, исключительными. Детская игра превращается во взрослую антиутопию: что делает власть с человеком. С одной стороны, мутирует сам невинный ребенок, вдруг получивший право власти над людьми. С другой, мутирует сознание измененных персонажей, вдруг получивших статус исключительности – они чувствуют себя хозяевами мира и хозяевами своих создателей. Все при этом хорошие, добрые люди: поставленные в ситуацию социального неравенства, они обнаруживают в себе монстра. Кроме всего прочего, тут возникает и тема ответственность художника за творение, и горькая насмешка над параксизмами толерантности.
«Василисса» Марии Малухиной
Дань увлечения драматурга языческой темой, несувенирным фольклором. Девочка живет между двух миров – человеческого и лесного, она чувствует соприродность с хозяевами леса, обнаруживает в себе навык волшбы. Бежит в лес, проходит через испытания и разных волшебных существ для того, что обрести свое истинное Я. Право на самоопределение для ребенка (мнимые родители покорно отпускают ее к настоящим) грозит, тем не менее, более сложной проблемой: обрести себя не так сложно, как оказаться в плену у собственной природы, которую уже не поменяешь. Быть кентавром, Шент Те и Шуи Та в одном теле, – весьма непросто и больно. Тем более, для ребенка. Откуда мы есть, кому принадлежим? – недетские вопросы для ребенка. Девочка жила на задворках, думала, что мир с овчинку, а путешествие вдруг раскрыло перед ней огромность вселенной, в которой так сложно найти свое место.
Эскиз Филиппа Гуревича раскрыл в тексте мощный комедийный потенциал. Это может быть не про хтонь, не про архический ужас, а про веселых монстров. Страшилка в духе Бертона, пьеса эпохи Netflix, волколак, похожий на солиста группы Rasmus. В лесу царят бандитские законы войны всех против всех, а люди, с лесными чудищами сражающиеся, похожи на футбольных фанатов с кричалками.
«Егор, где ты?» Ольги Потаповой
Главный герой Егор, изувеченный автоматизмом и воспитательной репрессивностью взрослых, оказывается словно в мире квеста, из которого надо выбраться самостоятельно. Это мир брошенных детей, людей, вещей. Мистическая яма – комната забытых вещей, в которую проваливается молодой человек. Здесь хватает и критики взрослых, и разговора о необходимости самоопределения. Егор кричит: «Сам буду себя искать!», - и это спонтанная фраза оказывается началом одинокого самопознания вслепую. Эскиз Елизаветы Бондарь намекает на стиль: эстетику пьесы можно найти в мирах Линча и Миядзаки. В мире «потеряшек», материализованном на сцене РАМТа, еще можно было обнаружить и разбитый советский памятник: потеряться могут не только люди, но и эпохи.
«Обнимательная машина» Маргариты Кадацкой
Девочка попадает из города в деревню, она изувечена гиперопекой родителей, пытающихся испытать на ней все советы по воспитанию детей от всех коучей разом. Технизированный ребенок одержим изобретением обнимательной машины, потом что, прежде всего, ей не хватает банальных объятий. Обнимательная машина оказывается мечтой, утопией, когда рядом есть настоящая корова, и два одиночества пересекаются. Режиссер Евгений Маленчев и художник Анастасия Бугаева расположили героев в мешках-креслах, которые комфорты и современны, но, сидя в них, персонажи лишены возможности обниматься. Артисты существуют в дерганном физическом рисунке, они прыгают и бесятся, пытаясь найти дорогу к эмпатии. Сперва в драматургии говорили о некоммуникабельности, потом о потере коммуникации, потом о поиске контакта, теперь о невозможности эмпатии. Человек говорит коровам: «Эволюционируйте, потом поговорим», забывая о том, что эволюция для человека принесла не самые благостные плоды.

Игорь Гордин

В "Хорошем человеке" Константина Богомолова больше всего нравится, как играет Игорь Гордин. Артист нашёл краски, которые при всем разнообразии палитры ещё в театре не показывал.
Гордин на сцене оправдывал своих персонажей, здесь - нет. Тут ленивое тихое стереотипное злое, которое всегда действует за кулисами, про закрытых шторах. Совершает преступления, за которые никогда нельзя посадить. Фильм посвящён семейному насилию, выстреливающему в выученной беспомощности ребёнка, в заморозке темперамента. Игорь Гордин строит роль на душном вялом шепоте, в котором, тем не менее, пылает железобетонное маскулинное превосходство, патернализм, безусловное право силы. Можно изучать самый механизм подавления и паралича по этому шепоту, в котором тонет, как в дне сурка, детское травмированное сознание главной героини.

Люстра

Наш домашний доктор, потрясающий дядька, настоящий доктор Айболит, такое удивительное сочетание современных знаний и лучших аристократических манер педиатра советского периода как-то сказал:

"Основная причина детского травматизма - это то, что отцы, подкидывая детей, забывают о существовании люстры".

Я вот все думаю о том, что это вообще универсальный афоризм на все случаи жизни. Мы все забываем о существовании люстры.

Rainbow of hope

Пишет моя сестра, она уже довольно давно живёт под Бирмингемом.

"В Бирмингеме все дети рисуют радуги и вывешивают их в окнах домов как символ надежды на то, что все скоро образуется. Rainbow of hope".

У Иры и ее мужа тоже двое мальчиков, но разного возраста, постарше. Это они нарисовали.

Ужасно это трогательно, особенно если учитывать, что в том районе (я там был) это одно-двухэтажная Англия. В каждом окне детские рисунки. Очень мотивирует взрослых.


Нет описания фото.

Чунга-Чанга

Танцевали с детьми под "Чунгу-Чангу", и я задумался. Текст Юрия Энтина - это не про Африку, это совершенно не совпадает с реальной Африкой, которая в те годы уж тем более страдала от колонизации и последствий колонизации. Все советское детство я слышал про путы рабства и голод в развивающихся странах, читал про них в детских энциклопедиях.
Африка предстает здесь как небесный рай с постоянным счастьем, легкой и простой жизнью, фруктовым изобилием, лезущим в рот. Ничего этого в Африке нет и никогда не было. Рефрен "Жуй кокосы! Ешь бананы!" не может даже чисто лексически не отсылать к метафоре Маяковского о респектабельной буржуазной дореволюционной сытости: "Ешь ананасы, рябчиков жуй".
Напоминает известный анекдот про Александру Яблочкину - как она рассказывала пионерам про коммунизм: "Это будет прекрасное время! Изобилие продуктов, никто не будет ютиться в коммуналках, у всех будут свои дома. Люди будут уважительными и вежливыми, а на улицах будет чистота и порядок... В общем, как при царе!".

На самом деле песня Юрия Энтина и Владимира Шаинского - это еще один прекрасный пример колоссальной тоски интеллигента по свободе, заложенную, как мина, в детское искусство. Иначе рассказать о свободе было невозможно. Нам чудо-остров не достался, пусть хоть дети помечтают о несбыточном.

На изображении может находиться: текст

Медея

В качестве аргумента за трактовочный, интерпретационный театр обычно выдвигают простой и ясный аргумент - пьесы Уильяма Шекспира. Их можно трактовать, так как сами они являются интерпретациями более старых легенд и историй, а не, по большей части, оригинальными произведениями.

Но существует и более древний, буквально архаичный пример. Мы знаем историю Медеи по пьесе Еврипида и "Метаморфозам" Овидия. И там, и там Медея убивает своих детей.
Но это только одна из возможных интерпретаций мифа. В других версиях - детей Медеи как дурное семя убивают жители Коринфа, потому что не хотят продолжения зла, жить с выкормышами дурной бабы.

Всё есть интерпретация. Любое чтение - есть перевод на язык читающего. Ни у кого нет монополии на "правильный взгляд". Даже у автора.