Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Памяти Андрея Мягкова

Возможно, это изображение (3 человека, люди сидят и в помещении)

Андрей Мягков играл в последние годы совсем мало. Это был его личный выбор. Одной из значительных последних ролей был Бессеменов в спектакле Кирилла Серебренникова "Мещане" в Московском Художественном театре.
Особенно сегодня ярки воспоминания о последней мизансцене артиста. Эта была капитуляция. Бессеменов сдавал позиции и уходил без финальной схватки, предоставляя детям тот мир, который создал своими руками. Он не хотел драться до последнего. Он терял власть и становился резко вдруг совершенным стариком, физически скручивая спину так, чтобы уменьшиться в размерах. Усыхал, скукоживался, был зависим от своей палки, слился с ней. Взяв под руки жену-старуху (Алла Покровская), нетвердой походкой, укутанный в побитое молью пальтишко, в советском «пирожке» на голове, прошаркает Бессеменов в собственный дом на последнюю свою ночевку.
Только что на сцене была битва, классовая война, смертный бой за право власти. Бессеменов бросался, как на амбразуру, ниц в ноги сына Петра (Алексей Агапов), чтобы не пустить его к развратной девице. Нил (Алексей Кравченко) швырял апельсиновые корки на сакральный обеденный стол, демонстрируя циничное пренебрежение к уходящей натуре. Татьяна (Кристина Бабушкина) с заклеенными глазами выла, потому что тоже не успевала за временем. Люмпенизированный богатырь Тетерев (Дмитрий Назаров) удобно устраивался жрать чужую кашу с маслом. Только что люди решительно рвали на части пространство, удерживая одеяло на себе. И вдруг один сдался. Перестал играл в войну. Выгорел. Потерял вкус к схватке.
И вот смотря в спины Мягкова и Покровской, медленно удаляющиеся от нас, думалось о том, что связывает столетнюю пьесу с современностью, с другим началом века. Моментально рисовался жутко знакомый образ. Не наши ли это отчаянные старики идут?! Советские, партийные, пережившие войну и сталинщину, и словно ослепшие в перестройку, утерявшие не только традиционный уклад, но и способность вообще что-либо понимать?! Мгновенное помутнение рассудка — у старых людей и у новых. У молодых — развившееся в наглость и цинизм, у старших — реализовавшееся в звериную злобу на мир, который отказался им подчиняться, как раньше. Это был отличный ход режиссера: трансформировать мизантропичность и нелюдимость личности актера в температуру роли.
Команда Пан-квартета Владимира Панкова, озвучивавшего "Мещан", постановочные технологии делали дверь в комнаты Бессеменова объектом страха для жителей огромного мещанского дома. Люди жили, работали и разговаривали, все время спиной чувствуя эту дверь: открылась или не открылась, здесь ли раздражающий всех старик Бессеменов. Финальная мизансцена трансформировала страхи в метафору трагического ухода. Дурно было всегда, все неуютно и зловеще: и когда начальство на коне, и когда начальство ушло. И так, и так тошно: и во время тирании, и после нее. Спектакль 2004 года остро чувствовал, какое время на дворе.

Из письма Горького сыну

3 марта 1914, Поварово Московской губернии

"Дорогой мой,
представляю я себе, как ты слушаешь унылый великопостный звон и как, должно быть, странно тебе, с непривычки, следить за падением этих медных капель. У меня, бывало, этот звон всегда будил мысли грустные, вызывал желание уйти куда-нибудь подальше. Невеселая русская жизнь всегда подчеркивается этим медным воем, а он, вопль этот, еще более делает жизнь невесёлой.
Я уехал из города в пятницу, видел, как в воскресенье катались по деревне и по полям пьяные мужики на шершавых лошадях, тоже как будто пьяных. Катались и вообще - веселились, но как-то словно против воли своей, как будто им приказано - веселись!
Из моего окна виден парк и за ним верст на 5, на 8 - поле, кое-где поросшее какими-то розгами. Все - бело, как блин, намазанный сметаной. Скучно, точно мухе в молоке".

Сьенфуэгос, или Сто огней

Две цитаты из радиоспектакля 1953 года по пьесе Людвика Ашкенази "Сьенфуэгос, или Сто огней".

1.

"Кубинский плод манго золотисто-румян, а по вкусу напоминает посыпанный сахаром персик. Плод аквацаты похож на сказочную грушу, и кожица ее такого нежно зеленого цвета, что художники не могу оторвать от нее глаз. А ананасов на Кубе больше, чем звезд на небе. Достаточно протянуть руку, чтобы сорвать ананас. Но то, что у Рамона Хименеса в детстве были худенькие щеки, горевшие желтоватым румянцем, и глаза, в которых, как в открытой книге, можно было прочесть выражение голода, все это не имеет никакой связи ни с плодом манго, по вкусу напоминающем густо посыпанный сахаром персик, ни с аквацатой - сказочной грушей, ни даже с ананасом, который называют кубинской картошкой, потому что ананасы вкусны только для сытых, а не для голодных детей, поверьте нам."

2.

"В 1947 году в гавану прибыл советский пароход "Кахетия". Прибыл и отбыл, многие его видели, а многие нет. И Рамон Хименес направился в порт, чтобы разыскать старого сторожа Игнасио.
- Меня зовут Сьенфуэгос. Скажи мне, пожалуйста, как они выглядели. Можешь ты мне сказать, как они выглядели? Я хочу, чтобы ты сказал мне, как выглядели советские моряки. Какие они из себя?
- У них есть и руки, и ноги. Штаны у них наверху узкие, внизу широкие. А так, люди как люди. Головы у них стриженные.
- Не знаю, понимаешь ли ты меня. Будь так добр, постарайся меня понять. Я хочу понять, как выглядят советские люди, как они улыбаются, что они говорили.
- Что они говорили? А что им говорить? Что на Кубе отчаянная жарища. Один улыбнулся, увидев пальму. Кто знает, почему она ему понравилась. А волосы у них коротко стриженные.
- Старый ты, а глупый! Все равно я их когда-нибудь увижу!"

 

Человек из ресторана

И еще один текст.

Моя рецензия на спектакль "Сатирикона" "Человек из ресторана" по повести Ивана Шмелева. В главной роли Константин Райкин. Режиссер Егор Перегудов.

"Скороходов наталкивается на человека, себе подобного, видящего свою суть, суть своей веры — в способности принять ответственность за весь мир. Религиозность тут шмелевская, тихая и мирная, оппозиционная к государственному православию образца 2015 года: сила веры — в доброте и милости к падшему, милосердии к гонимому, в благоволении. Старик спас мальчика как скитальца, оставив его в подвале своей лавки перед образком как перед совестью. "

Что ты хочешь этим сказать?

В сознании общества часто возникает абсолютно советский вопрос: "Что вы хотели сказать вашим творчеством?" Ясно, что за ним скрывается нежелание разбираться, самостоятельно догадываться, работать над смыслами. Этот вопрос - свидетельство слома конвенции "художник-зритель", когда наблюдающий искусство не видит того, что он хотел (мог) увидеть, а навыка менять конвенцию, угол зрения пока не обрел.
Нашел хорошую цитату для этого феномена:

"Советский человек слишком долго жил среди идей, а не вещей. Предметы всегда были этикетками идей, их названиями, часто аллегориями. Стиляги, придававшие вещам самоценное значение, демонстрировали уже более реалистический подход. Поэтому в милиции их и спрашивали: "Что ты хочешь этим сказать?" Вещь без смысла и умысла казалась опасным абсурдом. /.../ В сталинской кулинарной книге сказано: "Правильное питание положительно сказывается на работоспособности человека". У Хэмингуэя едят, потому что вкусно".

© Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. 1988

Русский эпос. Возрождение

Хотел рассказать о лаборатории «Русский эпос. Возрождение», которая прошла на Новой сцене Александринского театра.



Эта тема очень своевременна возникла. И может послужить своеобразных контраргументом культурной власти на предложение найти национальные приоритеты, скрепы, сакральные символы, одинаково устраивающие всех. Русский эпос, фольклор - это часть русской культуры, как правило, дохристианского периода. Тут разрабатывается вопрос, что мы можем считать истоком русской культуры – культуру языческую или христианскую. Большое внимание на лаборатории было уделено вопросу о возможности существования эпического сознания в осколочный, фрагментарный век.  Почти все показы говорили следующее: стремление к эпическому сознанию закономерно, но чаще всего приводит к диссонансу между современным ощущением жизни и эпическим строем сознания.

В «Зимнему берегу» Саши Денисовой и Марфы Горвиц перед тем, как начать былинно-ироничный рассказ, герои делятся своими документальными наблюдениями за реальностью, и оказывается, что при определенном ракурсе мелкая моторика нашего механизированного, пластикового мира может также обретать структуру и значение эпоса. Поход к стоматологу или поездка на трамвае – при соответствующем взгляде – может стать эпическим событием, потерять сиюминутность. Где современный человек может соединиться с мифом, понять эпический былинный размах - в пирушке, пьянке, культуре длительного застолья, которое еще сохранило масштабность и неспешность события. Остальное – мелкое пластика, вечная спешка, проклятый урбанизм. Интересно, что Марфа Горвиц и ее художник, пытаясь в эскизе выразить русский эпический стиль, как правило, постоянно взывают к исключительно восточной иконографии: дервиши, туретчина, Запорожская сечь, Шах-Наме. Фольклорный мир современному человеку видится исключительно в ориенталистских видениях.  В эскизе прекрасно играла Янина Лакоба.
В эскизе «Ять» Константина Федорова и Алессандры Джунтини разворачивался антиутопический проект-бродилка про ближайшее будущее в стиле киберпанк. История про тотальную архаизацию российской реальности была остроумной, но очень назывной, плакатной. Очень изобретательными были костюмы Сони Матвеевой – поскольку фантазия про будущее разворачивалась вокруг дефицита еды, то костюмы неотроглодитов напоминали рисунки к «Федорину горю» - бунт предметов кухонной утвари. Мне понравился финал, когда герои от полного отчаяния и безнадеги уходят искать Беловодье – заповедную страну из славянского дохристианского фольклора и одновременно чаемое место утопических проектов советских «деревенщиков». Тут возникало ощущение культурной альтернативы: когда культурные приоритеты и скрепы оказываются вогосударствленными, партикулярными, превращаются в доктрину, у культуры есть всегда шанс искать альтернативный, потаенный, заповедный источник духовности.
 Эскиз «Распутье» Дмитрия Воздвиженского  и Ивана Миневцева мне показался очень эпигонским по отношению к эстетике Дмитрия Крымова и его учеников с его типичными приемами: пародией на вербатим и пародией на наукообразную дискуссию.  Распутье трактовалось как беспутство сниженных героев русского эпоса, который легко деконструируется в капустник и актерскую самоделку. Но была удивительная сцена, когда богатырь Алеша Попович (замечательный Филипп Дьячков) – разбитый, уставший, с перебитыми латами – приходит к девушке-красавице с надеждой на милосердие и жаркую ночь. Девушка – эпансипированная красотка, читает высокую феминистскую поэзию – и вовсе не ждет никакого принца. Возникает комический эффект: герой выполняет архетипические движения, присущие герою, а «на том берегу» его совершенно не хотят и не обязаны хотеть. Возникает любопытная история про мир, в котором распались причинно-следственные связи и вовсе не  все знают и хотят выполнять присущие им, данные мифом роли.
Хореографический эскиз «Обморок говорящего субъекта» Сергея Ларионова был исключительно хорошо сделан. Первая часть была эпической - мы видели красивую сцену, где сосредоточились культурные манки: мадонна Петрова-Водкина, французская булка Сальвадора Дали, преломленный для причастия хлеб, мизансцена Тайной вечери. Волнующий мир архетипических символов медленно приближался к нам и быстро растаял, оставив голую сцену для второй части – постмодернистской. Танцовщики в окружении гримировальных столиков, отражающих движение в зеркальном лабиринте, пытались восстановить былую гармонию, найти полноценное движение, найти осмысленность в произносимых хаотических словах, в мертвом знании. Постмодернистский мир – мир беспокойный и закрытый, герметичный, не имеющий связи с космосом. На колосниках висят аквариумы с мечущимися в узком пространстве рыбками – так себя чувствует современный человек, ограниченный культурой. Номер Сергея Ларионова ярко свидетельствовал о том, что современный человек стремится к цельности, натыкается на опасности, пытается выйти на эпический уровень сознания, но с неизбежностью «отъезжает» назад, не способный создать в своей фрагментарной голове цельную картину мира.

Стиль

"Между тем гости уселись за стол. В центре мерцало хоккейное поле студня. Алою розой цвела ветчина. Замысловатый узор винегрета опровергал геометрическую простоту сыров и масел. Напластования колбас внушали мысль об их зловещей предыстории. Доспехи селедок тускло отражали лучи немецких бра."

© Сергей Довлатов. Когда-то мы жили в горах. 1985

"ГенАцид. Деревенский анекдот" Всеволода Бенигсена, Современник, реж. Кирилл Вытоптов

С романом Всеволода Бенигсена "ГенАцид" ознакомился еще когда его в "Школе современной пьесы" делать хотели, и этот текст очень подходил к театру Иосифа Райхельгауза, где в последние лет пять спектакли просто складируются без смысла и без идеи, без стратегии и тактики, без побед и даже уже без рекламного шума. Но вот что заставило "Современник" - театр со вкусом и ясной репертуарной политикой, во многом безупречный, образцовый - обратиться к нему, прежде всего, не выявил сам спектакль: ровный, ничем не примечательный, обыкновенный и даже без ярких актерских работ. Но даже в нем литература не зажигает: это какая-то мертвая водичка, еле сочащаяся через системы фильтров из одного источника, откуда идеи брали близкие по смыслу, но мощные, полноцветные сочинения: ну какие-нибудь, "Кысь" Татьяны Толстой, "Щи" и "Достоевский-trip" Владимира Сорокина. "ГенАцид" - только бледная копия этих антиутопий, вялая по мысли, без поворотов, без нюансов. И вот эта прямолинейность, спрямленность вылезла в спектакле и его застроила так, что он выглядит как только что постриженный клерк с рубашкой, застегнутой на последнюю пуговицу у горла. Вот ощущение, что вроде как задаются вопросы важные: "В чем смысл жизни", "Где хлеб", "России как дальше жить". Узнать до чертиков хочется - ну хоть какой-нибудь, пусть завиральный ответ. А тебе отвечают заезженной одномерной пословицей с пословичной же логикой.

Где хлеб, мама, где правда? Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Живи не по лжи. Висит груша, нельзя скушать.

Кирилл Пирогов в "Исчезнувших"

Очень приятное ощущение оставляет Кирилл Пирогов вот в этом минисериале. Сериал такой, в общем из проходных, но сделан довольно крепко и смотреть можно. Что-то под копирку (даже жалко, что Балуева не пригласили!), что-то свежо. Кирилл играет изможденного, вечно больного, прежде всего, душевно, отчаявшегося командира, который не верит ни в бога, ни в черта, ни в себя, ни в силу оружия, ни в мифический долг. С остервенением, близким к аутизму, ведет свой отряд-призрак к цели, попутно разгадывая интеллектуальный задачку из всех неизвестных. "Комиссар исчезает", - вот это про него сказано.

В этом сериале есть интересная тема: героизм как крайняя степень отчаяния и разочарования. Способность на подвиг как готовность к саморазрушению, которое уже зреет в теле, душе. Такая концепция непафосного героизма как-то близка духу современности. Вот когда мальчики лермонтовского склада убегали на Кавказ от сплина и беспочвенных и тщетных самокопаний. "И он решил: я пули жду / Я только верной пули жду, / Чтоб утолить печаль свою и чтоб пресечь нашу вражду".

А еще там совершенно роскошный и неузнаваемый Михаил Трухин в роли местечкого и умного еврея. Прямо жалко, что его убивают первым и у него буквально несколько реплик. Ну и Николай Иванов и Елена Лядова из ТЮЗа - очень приятно на них смотреть. А кто предатель, не скажу.