Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Толстой и Софья

В интерпретациях мифа отражается состояние времени. Вот пьеса Иона Друцэ (сейчас он, кстати, один из старейших писателей постсоветской литературы) «Возвращение на круги своя», поставленная, в том числе, и на Игоря Ильинского в Малом театре Борисом Равенских.
Конфликт в яснополянской семье решен совсем не так, как решают его сегодня – Марюс Ивашкявичус, Ольга Погодина-Кузмина и др., где Софья оправдывается, где ее позиция полноценно разворачивается. Тут, у Друцэ, явственный перекос маскулинного мира, который еще не знает феминистской оптики и вообще подобной постановки вопроса. Сегодня бы эту пьесу обвинили бы в сексизме. Софья, по Друцэ, не может быть оправдана в принципе. Она не пошла за мужем-гением духовно, она тянула его в материальный мир. Следила за ним, и последней каплей в решении Толстого уйти становится унизительная сцена, как Софья, как падальщица, роется в бумагах писателя, пытается понять, каков образ его мыслей. У Друцэ нет возможности оправдать Софью, у нее подчиненное положение. Толстой у Игоря Ильинского смотрит обыкновенно вверх, поверх глаз тех, с кем говорит. Софья смотрит вниз, она заземленная женщина. Толстой утверждает, что ему всегда было унизительно смотреть на женщину с обнаженной грудью. Человек дано открывать только то, что духовно. То, что скрыто одеждой, - не духовно. Творчество – высокое устремление, половое чувство – низменно. Толстой выражается против образованных дам и в его доктрине, интерпретированной Друцэ, это низкое половое влечение – это исключительно прерогатива женщин. Они будят это чувство.
Этот нравственный перекос, по сути, авторами постановки не замечается. Он побочный, несущественный. Режиссуре важнее другое (как и в постановке Равенских и Ильинского «Власти тьмы») - благородная миссия: через фигуру Льва Толстого можно ввести библейские контексты, невозможные в другой форме на советской сцене. Как рассказать о вере атеистическому обществу.

Сюжетность

В истории театра, как и в любой другой дисциплине, принципиален выбор ракурса восприятия.
Вот есть такое представление: режиссерский театр (и тем более постдраматический) выдавил литературу из статуса хозяина сцены, лишил пьесу права на монопольное авторство. Пьеса с XX века уже не полноправный эксклюзивный владелец и законодатель правил игры на сцене, не задает априори предлагаемых обстоятельств (хотя и может это сделать).

Можно сказать так.

А ведь можно сказать и иначе. Литературная драма Гольдони и Мариво выдавила импровизационный актерский театр. После появления такой литературной формы commedia dell arte выдохлась. Литературная фиксация сценического текста раз и навсегда перекрыла кислород anima allegra, живой душе артиста, духу сценической спонтанности, представлению об артисте как импровизаторе. Спор между Гоцци и Гольдони - это спор о закрепленном или незакрепленном актерском рисунке, о крепостном артисте, обслуживающем литературные интересы, или о свободном в своем живом творчестве.
И таким образом, литература окажется формой еще более тоталитарной, чем режиссура.
Ведь глубоко неслучайно, что все тоталитарные системы так любят посадку на сюжетность, на ригидный сюжетный каркас. Автор концепции сталинской литературы Максим Горький настаивал на принципиальной сюжетной поэзии, не терпя абстракций в лирике. Сталинизм, как и гитлеризм, загнал в мусорную яму абстрактное искусство. Балет сталинского времени непременно должен быть обустроен сюжетом, одеться в сюжетный панцирь. В этом смысле бессюжетный оттепельный "Июльский дождь" Марлена Хуциева можно воспринимать как борцовскую форму десталинизации: как вы нам надоели со своей железобетонной литературностью, будем снимать кино как будто без сценария - что залезет в кадр, то и ладно.

© Фрагмент работы Ансельма Кифера

Лаборатория в Мелихово

Что я узнал интересного из лекций в Мелихово об Антоне Чехове (Алевтина Кузичева, Лия Бушканец):

• Авторы первых трех биографий Чехова – это Юрий Соболев, Александр Измайлов, Юлий Айхенвальд – были людьми театра. Слава Чехова как театрального человека оформилась только в последние годы, поэтому удивительно и симптоматично, что после смерти за биографию взялись именно люди театра.
• Сохранилось более 500 писем Алексея Суворина к Антону Чехову. Точно известно, что они существуют, но пока никто не знает, где они.
• У Ольги Книппер-Чеховой был роман с Владимировым Шуховым, автором Шуховской башни.
• Именно Дональд Рейфилд раскопал и представил в ученом мире оригинал песенки о Тарарабумбии из водевиля, это песенка, которую поет проститутка.
• Влияние письма Григоровича на карьеру Антона Чехова преувеличено и является следствием того, что сам Григорович множество раз читал свое письмо Чехову другим людям в разных литературных обществах и рассказывал, что он «первый Чехова открыл». Что, разумеется, было подвигом самопиара и не совсем правдой.
• Мемуары Лидии Авиловой о Чехове – во многом вымысел влюбленного сердца.
• 90 % документов о Чехове из архивов не опубликовано.
• Чехов на всем творческом пути все время кого-то раздражал. Это явилось следствием слишком нестандартного появления в литературе. Чехов вызывал яростные дискуссии о своем месте в литературной иерархии.

На изображении может находиться: 23 человека, в том числе Ольга Лапшина, Павел Руднев, Марина Зацепина, Yury Shekhvatov, Аня Кизикова, Рустем Фесак, Тата Боева, Елена Щетинина и Артем Казюханов, люди стоят и на улице

Палка

Антон Чехов рецензирует книгу философа Константина Леонтьева:

"Один из наших доморощенных мыслителей, некий г. Леонтьев, сочинил сочинение «Новые христиане». В этом глубокомысленном трактате он силится задать Л. Толстому и Достоевскому и, отвергая любовь, взывает к страху и палке как к истинно русским и христианским идеалам. Вы читаете и чувствуете, что эта топорная, нескладная галиматья написана человеком вдохновенным (москвичи вообще все вдохновенны), но жутким, необразованным, грубым, глубоко прочувствовавшим палку..."

(с) Антон Чехов. Осколки московской жизни. 1883

Островского в консерваторы записывать не надо

Из письма Николаю Соловьеву от 11 октября 1879 года:

"Каждое время имеет свои идеалы, и обязанность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать идеалы прошедшего, когда они отжили, опошлились и сделались фальшивыми. Так на моей памяти отжили идеалы Байрона и наши Печорины, теперь отживают идеалы 40-х годов".

На изображении может находиться: Дмитрий Акриш, борода

Револьвер

Советский вариант проблематики "Доброго человека из Сезуана" :

"Пишите о хрустале, о нежности, о ненависти, о любви и прочем. Но при этом надо всегда держать в исправности хороший револьвер и хорошо знать тот приписной пункт, куда следует явиться в случае необходимости".

(Из письма Всеволода Вишневского Юрию Олеше).

Шекспир

Любопытный факт про обожание классики.

В 1864 году решили отпраздновать 300-летие Уильяма Шекспира в России. К этому подключились Гончаров, Островский, другие. Местом празднования избрали Александринский театр. Воспротивился император Александр II, который не дозволил "учреждать юбилейное торжество в память рождения иноземца, хотя и великого поэта, при непосредственном участии и как бы по вызову правительства. Посему Его Величество не соизволил на предоставление для означенной цели театра императорского, дозволяя, впрочем, почитателям Шекспира, русским подданным и проживающим здесь иностранцам, отпраздновать день его рождения между собою с соблюдением установленных на подобные случаи правил".


"Преступление и наказание" по Федору Достоевскому, реж. Григорий Козлов, 1994

С радостью посмотрел долгий спектакль 1994 года Григория Козлова по "Преступлению и наказанию". Спектакль устроен таким образом, что тут нет ни преступления, ни наказания, а зафиксировано только существование низшего беднеющего класса в промозглом Петербурге массивных покоцанных дверей и мусорных углов.

Удивительно Порфирия играет Алексей Девотченко. Лицедействующий до последнего момента, он приходит на финальный диалог с Раскольниковым (Иван Латышев) как равный ему. Больше некому совершить злодеяние, потому что я так же устроен, как и ты. Я в тебе признал себя. Вот такой же несчастный, неприкаянный, никому не нужный, ищущий в пороке единственно возможную форму самореализации. Порфирий - социально равный, человек под ядовитыми парами-опиатами петербургских болот. Город формирует одиноких людей на грани выживания. Тут каждый может сказать: "Я поконченный человек". Разночинцы, они являются гумусом петербургской цивилизации, беднотой, за счёт которой выживает высший свет. Тихий разговор убийцы и следователя выявляет сосущее одиночество обоих.

Язвительно сказанная Порфирием фраза "Добрых мыслей, благих начинаний" (резко оборванный финал спектакля) оказывается ни чем иным, как горьким пожеланием удачи в блужданиях умственного тупика. Пожелание горькое оттого, что то же самое Порфирий может сказать себе - он такой же русский мальчик, странник мысли, измучивший себя Шиллером.

Умонастроение 1990-х передано самым точным образом. Это просто "Брат-1", только в театре.



На изображении может находиться: 1 человек, на сцене

Интересный герменевтический сюжет

В номере журнала "Театр" за 1993 год, который начинается фотографиями разрушенного Белого дома, Борис Зингерман (выдающийся театровед советского периода), уже написавший кучу книг, под конец жизни домысливает чеховский сюжет. Параллельно активно осваивает вывалившиеся на тот момент в печать републикации российских религиозных мыслителей.

Зингерман размышляет, в том числе, о слиянии двух мотивов: мечтании о будущей жизни и мотива искупительной жертвы. За право одних мечтать о светлом будущем, ясное дело, расплачиваются Фирс, Иванов, Треплев, дядя Ваня и Тузенбах.

Так, по мнению Зингермана, мыслит Чехов. Зингерман, живущий столетием позже, сознается - какая заветная эта мысль в бесперспективном 1993 году!, когда разваливается всё, что еще не развалилось само, - что в этом чеховском слиянии двух мотивов проживет Россия весь XX век и три советских поколения: "целый народ был принесен в жертву прекрасному будущему и мечтам о лучшей жизни, облеченным в форму государственной доктрины. Прошло меньше ста лет, и поэтический "ритуал ожидания" превратился в "невроз ожидания", которым, по утверждению психологов, страдает большая часть общества".

Красивое и горькое мышление. Тут Чехов оказывается невинным ответчиком за историческую интонацию русского XX века и длительную перспективу потом. У кого-то недавно была мысль, что ранее трудно было представить, что песня "Мы ждем перемен" останется главным политическим хитом и песней протеста вплоть до конца 2010-х.

Ритуал ожидания выродился в невроз ожидания. Звучит очень по-беккетовски.



На изображении может находиться: один или несколько человек, небо, обувь, небоскреб, дерево и на улице

Толстой и Сарафанов

Андрей Зорин в "Жизни Льва Толстого" объясняет разрыв Софьи со Львом до крайности оригинально: потерей миссии жены писателя, потерей права Софьи на творческое соучастие в сочинительской карьере мужа. И на появление секретаря Черткова - дикая ревность: почему не я?
Но самое интересное - что по сути Зорин рассказывает на примере судьбы яснополянца сюжет "Старшего сына". Толстой - Сарафанов доверился Бусыгину - Черткову ввиду того, что от него отреклись сыновья. Старший чужой сын как укрепление отцовских позиций, позиций хозяина. Я довоплощусь в чужом, если свои отвернулись.

Чем не концепт для будущего спектакля?