Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

"Человек без имени", Гоголь-центр

Никита Кукушкин вырос в артиста огромного дарования. Князя Одоевского в новом спектакле Гоголь-центра "Человек без имени" Никита играет как большой, глубокий и серьезный мастер. Молодой театр XXI века подбирает себе соратников из века XIX, ищет попутчиков, выстраивает исторические параллели: Одоевский - девиантная деятельная личность, человек космизма, синтеза и мистики, гений и помешательство в одной индивидуальности. Опережающий свой век, изобретатель теории всего сущего, пытавшийся найти общую задачу для человечества. Одоевский в исполнении Кукушкина одновременно и заперт в коробочку своего неограниченного духа, и распахнут космосу, музыке сфер, нотному стану ойкумены. Аномальное тело артиста работает на аномалию духа героя. Масочность и кукольность, образы искаженного детства (Игоша без ручек и ножек, шары с кукольными лицами), терзание и разрыв пианинных струн, схоластическое масонство, превращение человека в музыку, глухота Бетховена, поданная как блаженство, сакральный дар. Окруженный объектами оккультного свойства, Одоевский Кукушкина витийствует над вселенной, созданной в реторте его сознания. Это колоссальный мир, смешивающий химию и музыку, кулинарию и звезды, то расширяется до наглядно зримой вселенной, то сужается до содержимого головы умалишенного - жертвы социальной дисциплинарности. Когда существуют границы существования, особенно помнится, что границы разума никто не охраняет. Человек бесконечен, даже если все запрещено. Кукушкин играет человека без границ, который пока еще умеет управлять своим сознанием. Он повелитель знания, его тело - инструмент познания, он эквилибрист умственных процедур, визионер и мистик, он существует во всех временах сразу. Никогда ранее мыслящий тростник на сцене не был таким витальным и гуттаперчевым, взвинченным и обнимающим сильными руками все зеркало сцены. Игры разума облачены в играющую мускулистую всевластную плоть. Интеллектуализм на сцене явлен как физическое присутствие, силовая акробатика. У Антонена Арто сказано: "Актер - это атлет сердца". Вот, пожалуй, в этой роли у Никиты Кукушкина именно такое сочетание несочетаемого.

"Илья Головин" Сергея Михалкова

Типичная пьеса сталинского времени - "Илья Головин" Сергея Михалкова (1949) в записи доефремовского МХАТа.
Илья и Федор Головины - братья, советская интеллигенция, живут припеваючи в загородном доме с прислугой. Первый - композитор, второй - художник, рисует все время маки, а не картинки из жизни трудового народа. Илья Головин заврался в творчестве. Его за обильной трапезой застает статья в "Правде", где гвоздевой материал без подписи объявляет его четвертую симфонию чуждой советскому народу. В то время Головины слушают американское радио, где голос с акцентом утверждает, что четвертая симфония гениальна. Понятно, на кого направлена сатира (мхатовский зал много смеется) - Шостакович и Прокофьев. Статья в "Правде", что характерно, совершенно никак не влияет на благосостояние художников, не означает никаких репрессий.
Случайно зашедший на дачу генерал танковых войск, сойдя с танка (учения идут), разъясняет Головину: на фронте мы вашу песню пели и с нею народ врага победил, а теперь вы пишете для американского народа! Не понимает народ вашей музыки а-ля Хиндемит. Глинку понимает. Бетховена понимает, а Головина - не понимает! "Не нашу вы музыку написали. Не русскую!" И мы вас просим не под угрозой двух танков перемениться, а под защитой.
Главным виноватым объявляется музыкальный критик Игорь Минаевич Залишаев — именно критик соблазнил и увел в неправильную сторону нашего советского Головина, хорошего композитора. Напоминаю: 1949 год на дворе, статья "Об одной антипатриотической группе театральных критиков".
В финале спрашивают: "А как за границей живут?" - "Они угрожают всему миру", отвечает Головин. "Кстати, и у нас есть уже атомная бомба", - дополняет.
Кода: под фортепианный концерт исправившегося Ильи Головина аплодисменты Иосифу Сталину.

"Хор" Натальи Милантьевой

Расскажу о пьесе "Хор" из недр драматургического конкурса «Ремарка-2020», который прошел в Красноярской драме.
Пьеса Натальи Милантьевой «Хор», скорее похожая на очерк, может быть проинтерпретирована вариативно: сюжет об организации опальным священником певческого хора в умирающем селе может вызвать как строгий и торжественный спектакль на христианские темы, так и, напротив, нечто антиклерикальное. Двоякость выводов обеспечена проблемой финала, где возможна любая трактовка: гибель хора в автокатастрофе – это запланированное провидением чудо или трагедия, ритуальная жертва. Судьба забирает хор на небо или карает за дерзновение возвыситься над земной участью.
Священник Валентин, разлучившийся с официальной церковью, ныне кочегар, действует как просветитель: хор в его представлении должен спасти деревню от дегуманизации. В этом смысле пьеса на самом деле двигается в русле черной комедии Мартина Макдоны, предоставляя нам возможность любовно-саркастически смотреть на героев, оставаясь все же на российской почве. Смотреть на себя через ирландских милых придурков русский театр научился, теперь вопрос, как перенести саркастический жанр, смеющийся над смертью, в отечественный контекст. Важно не только руссифицировать Макдонаха, важно макдонахофицировать российскую пьесу.
С одной стороны, священник предлагает сельскому обществу задачу не под силу: и петь не умеют, и не обладают этической одаренностью для права петь православные хоралы. С другой стороны, вера, сосредоточенная в механизме хора, - единственное средство обуздать оскотинивание деревни. Хор пробуждает веру. Другие слова, другие отношения, другой космос, в сравнении с которыми унылость одномерного существования скрашивается, люди меняются. Профанное становится сакральным, по крайней мере, остается такая возможность. Хор – это, что одновременно и раскрепощает, и сковывает: коллективный песенный экстаз уничтожает личность, выявляя скрепляющее коллективное бессознательное, но хор как коллектив устраняет право на личное соучастие. Личность разжалована в массы. Хор – спасительная секта, но, видимо, только так и можно удержать человека от падения.
Пьеса показывает жизнь села как дурную последовательность: дети только обречены на повтор родительских стратегий, здесь нет никакого приращения, жить некуда. Когда главный герой изрекает из себя печальную фразу: «Да, надо год как-то пережить», ты понимаешь, что вот он девиз, политическая программа русского народа, умеющего даже уже не выживать, а длить жизнь, долготерпеть жизнь.
Финальное событие с гибелью пьяного хора можно вписать в огромную традицию: начиная от культа античного Диониса, русского дзена и кончая известным изречением Бродского. Гибель хора - это и форма терапевтической фольклорной смерти, куда, например, увлекал психбольницу герой Венедикта Ерофеева Гуревич в пьесе "Вальпургиева ночь". Но это может быть и разговором  о невозможности спастись, невозможности чуда. Священник Валентин попытался нарушить традицию и проиграл, теперь его настигло мщение за дерзость существования. Тут есть возможность порассуждать о трагическом в театре, где трагедия уже невозможна как чистый жанр.

Любимовка-2020

На начавшейся "Любимовке" рекомендую посмотреть все, но особое внимание уделите:
• Не могу говорить, я в маршрутке / Артём Ефименко - документальный хор современного города
• Туареги / Светлана Петрийчук - остросюжетный истерн о восстании женщин в российском селе
• Аллели / Ингрида Рагяльскене, Андрюс Даряла - пьеса о сложных вопросах самоидентификации белорусов, литовцев и поляков
• Я танцую как дебил / Игорь Витренко - старение, взросление, инфантильные отцы
• Big in Japan / Исмаил Иман - пьеса с национальным колоритом об уходе во внутреннюю Японию
• Республика / Сергей Давыдов - мощный стихотворный манифест, возвращающий в 1990е годы, когда все еще было возможно

Становление хора

В "Эстетике" у Гегеля в разделе театра утверждается вот что: хор в древнегреческих трагедиях не соотносит устоявшиеся нравственные нормы с поведением героя, не выражает мнение рода или полиса, как это обычно трактуется. Хор разбирает уникальную ситуацию, с которой пока никто не имел дело. Оценка беспрецедентного явления устанавливается здесь и сейчас, в данную секунду театрального времени. То, что случилось с Эдипом, - уникально, больше такого ни с кем не случится. Поэтому хор в растерянности, он не может применить существующие лекала нравственной оценки, он вырабатывает новую этику и оптику, в которой сам же сомневается. Тут все ещё зыбко, под знаком вопроса. Это предложение зрителю: размыслить вместе.

Здесь Гегель раскрывает нечто важное для театральной системы в целом - идею вечного становления. Условно говоря, неисчислимы постановки "Горе от ума" или "Коварства и любви", но всякий раз играясь на сцене, заново формируется отношение к герою и его нравственной дилемме. Каждый новый показ, каждое новое столкновение со зрителем - выработка оценки. Нет ничего закреплённого - всё эскиз. Если судится человек, нет прецедентного права. Каждая новая ситуация в новый отрез времени должна рассматриваться отдельно.

На изображении может находиться: рисунок

(с) Пабло Пикассо. Иллюстрации к "Метаморфозам" Овидия (1931)

"Питер Граймс" Бенджамина Бриттена

Продолжаю изучать Бенджамина Бриттена. Сильное впечатление производит опера 1945 года "Питер Граймс". Ковент Гарден на изоляции выложил свой спектакль годов 1970х.

Сюжет начинается как диккенсовский: злой насильник и убийца детей Питер Граймс, жестокий озлобленный неотесанный рыбак. Против него поднимается город. И дальше поворот истории делается исключительно музыкой: когда общество встаёт на самозащиту и, не особо разобравшись, клеймит Граймса, понося и называя его тысячу раз исчадьем ада, становится не по себе. Насилие одиночки оказывается уравнено с насилием большинства. И волна возмущения музыкально оформлена не как героический поступок, а как агрессия. Не вполне понятно, кто что порождает, кто первый начинает зло. Озлобленность девиантной личности не есть ли результат социального отчуждения и потребности общества надзирать и наказывать? Не является ли зло естественным последствием разномастного унижения?

Опера 1945 года в финальных тревожных капающих звуках как бы зависает таким жутким послевоенным оцепенением. Да, преступление совершенно, преступник известен. Правильно ли назначать одного Питера Граймса виновным?

Как и в случае с "Билли Бадом", скажу, что хочется такой сюжет не только в опере, но и в драме. Не могу подобрать аналогий, мне кажется, эта тема не звучала в нашем контексте.



На изображении может находиться: текст «Britten: Peter Grimes DECCA»

Островского в консерваторы записывать не надо

Из письма Николаю Соловьеву от 11 октября 1879 года:

"Каждое время имеет свои идеалы, и обязанность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать идеалы прошедшего, когда они отжили, опошлились и сделались фальшивыми. Так на моей памяти отжили идеалы Байрона и наши Печорины, теперь отживают идеалы 40-х годов".

На изображении может находиться: Дмитрий Акриш, борода

Ивашкявичус

Марюс Ивашкявичус: "Я задумался: когда я читаю позднего Толстого, что мне это напоминает? И вдруг понял, что мне это напоминает песню Леннона Imagine. Это абсолютно те же идеи, только возникшие у Толстого на 60–70 лет раньше".

Интервью

"Свой путь" Ярославы Пулинович

Расскажу о новой пьесе Ярославы Пулинович "Свой путь". В разных городах видел эскиз и видел авторскую читку - пьеса пошла по стране. Это текст на двух молодых артистов. Есть Вера и есть Петр. Текст, как это обычно бывает у Ярославы, рассекает по феминистским темам, их всерьез не затрагивая, но намекая. Она, героиня, - константа. Сидит и ждет в своей квартире вечно блуждающего возлюбленного. Он - вечно меняющий персонаж, называющий себя разными именами и, как теперь часто бывает, артистично переобувающийся в воздухе. При более строгом, пристальном взгляде оказывается, как раз константна вечная способность мужчины изворачиваться согласно духу времени. Сквозь пьесу проходит история страны от предперестройки до недалекого будущего, где мужчина научился менять кожу, оправдываясь философией песни Фрэнка Синатры I Do It My Way. С другой стороны, меняясь, Петр обучает и Веру, как выживать в толще времен, дает ей навыки суверенности. А женщина так долго ждет, что готова взорвать эту саму ситуацию обязательности ожидания. И вся эта пьеса - как бунт женщины против предписанной ей, ненавистной участи Сольвейг. А вообще стоит ли этот чертов Пер Гюнт ожидания? Пьеса о неизбежности женского возмездия, о таящейся в женщине угрозе написана в отличных пружинистых, острых и гротесково-смешных диалогах. Она из тех, что просится на сцену.