Category: общество

Todd und Liebe

Вот, пожалуй, что самое занимательное в книге Андрея Зорина о Толстом: слияние темы пола и толстовского дауншифтинга. Согласно руссоистской доктрине, Толстой ищет возможности уничтожить барство в себе и слиться с простотой (при этом оставаясь при своих привилегиях). Но в "Дьяволе" Толстой показывает, что главный барьер против такого слияния - это tristia post coitus. Герой не может полностью отдать себя страсти. Интеллигентское сознание дворянина, воспитанного в христианской традиции, предполагает мученичество, связанное с ненавистью к своей плоти, с презрением к вожделению, с чувством стыда по поводу требований своего тела. Слиться с простотой невозможно, пока гложет стыд за сексуальный инстинкт, необходимость подавления желаний. Это не естественный закон, это социально приобретенное мировоззрение. У простоты, с которой желает слиться Толстой, этой необходимости нет. Толстой не может преодолеть отношение к телу как к "постыдной мерзости". Отказавшись от множества иллюзий и лицемерий общественной жизни (государство, церковь, суд и т.д.), Толстой не приходит к мысли о том, что и самый этот посткоитальный стыд и есть главное лицемерие.

Над этим остроумно пошутили братья Пресняковы в инсценировке "Воскресения": «Понимаешь, Катюша, мне стыдно и гадко. Да! Мне тошно… Я думаю, все время думаю, что вот зачем я живу, а, зачем живу, если все равно умру?! Зачем Николенька Иртенев умер, а я живу? (Заваливает Катюшу.)».

И дальше у Зорина очень точно: что страх смерти (и даже - более точно - "страх смертности") реализован в биографии Андрея Болконского, а преодоление пола, забивание сексуальной чрезмерности через брак - в биографии Пьера Безухова. Мне кажется, это самый важный вираж мысли Зорина в книге: в комплексном и переплетенном понимании Эроса и Танатоса в мышлении Льва Толстого.

На изображении может находиться: 1 человек

Билли Бад

А вот история Билли Бада никогда не была воплощена в драматическом театре? Кажется, нет, и это несправедливо. Если бы кто-то сейчас инсценировал. Обратите внимание.

Создатель "Моби Дика", Герман Мелвилл пишет в конце XIX века историю о матросе на британском судне конца XVIII века. В середине XX века Бенджамин Бриттен по этому сюжету сочиняет свою самую известную оперу. И отличный фильм есть 1962 года.

Сюжет великолепный, остродраматичный. Согласуясь с законами военного времени, военный корабль отнимает у торгового судна матроса Билли Бада. И тут важно сопоставление двух миров в ожидании этических перемен после Французской революции, которая случится на следующий год. На торговом судне - братство матросов, уважение, дух корпорации, тут уже знают, что качества труда зависит от условий труда (характерное название у судна - "Права человека"). Что принципиально важно для Мелвилла: торговля - двигатель прогресса, не война. Потому что на военном судьне - абьюз, военщина, садизм, перверсивность, дедовщина. Конфликт с Билли Бадом - человеком новой эпохи - раскалывает общество военного корабля. Матрос заносит новую этику и сам погибает от несправедливости мира, который он уже смог сдвинуть с места. Характерная психологическая реакция - немота, заикание Билли от картин несправедливости, попрания прав человека. Этого парня уже нельзя заставить, он принципиально другой. Его можно только убить.

На изображении может находиться: 1 человек, текст

Канская лаборатория

Расскажу о трех эскизах декабрьской лаборатории «Советское. Новые прочтения» в Канске Красноярского края. Идея была в том, что представить неканонические тексты советского времени в новом свете, и режиссеры выбрали материал незаурядный: два киносценария Розова и Володина, а также исповедальную книгу Михаила Зощенко, за которую его истребляла советская цензура.

Кроме всего прочего, у нас получилась еще и исключительно женская лаборатория.

«Перед восходом солнца» Михаил Зощенко, реж. Юлия Беляева
Сейчас, читая этот текст Зощенко, невозможно себе представить, что же было так невыносимо для сталинской цензуры, что шельмование Зощенко за книгу привело к тяжелым для автора последствиям, о чем красноречиво написано у Володина в «Записках нетрезвого человека». На военном положении нельзя заниматься личным, аутопсихоанализ казался партийному начальству формой предательства.
Юлия Беляева выявляет в эскизе форму существования такой литературы. Это структура сознания писателя, разрозненные разноименные фрагменты его кладовой, роение сюжетов, кладбище нереализованных идей. Короткие эпизоды, крохотки наползают друг на друга, торопятся выйти из-за колонны, здесь у Зощенко попытка быть и стать другим. Для юмориста тут слишком много депрессивности и горестных замет о человеческой природе, о «власти тьмы» и «тьме власти». Зощенко пытается понять причины своей безотчетной тоски, считает свой сплин привилегией писателя, как бы приложением к дару. С таким материалом можно представить всю труппу в дивертисменте, что и было продемонстрировано: набор типажей, быстро-быстро сменяющиеся страницы комедийного быта.

В дороге Виктора Розова, реж. Алсу Галина
Молодая Алсу Галина из Уфы призналась, что лаборатория ее впервые заинтересовала в принципе советскими текстами и темами, удалось разбить стереотип. Киносценарий Розова воплощен в жанре путешествия, стремительно, в режиме бегства. Молодой человек бежит от репрессивного поучительствующего мира взрослых, воплощенного здесь либо в пугающих красках, либо в театральных. Мир взрослых – это театральный мир, клоуны, марионетки, смешные чудища. Мама и папа главного героя грозят ему, стоящему на табуреточке, со световых лож и раздражаются с полуоборота, когда ситуация развивается не так, как они предсказывали. Интересно, в чему приходит история в финале: у Алсу появляется любопытная тенденция скатывания Володи в ситуацию финала «Обыкновенной истории». Начинали одну розовскую пьесу, а закончили другой.

«Дочки-матери» Александра Володина, реж. Анна Бычкова
Эскиз был сделан в жанре захватывающего психологического театра, с саспенсом, драматическим ожиданием жути, катастрофы, в которую ввергаются две силы – утомленная бытом столичная семья и неутомимая сирота Ольга, разбуженная поиском самоидентификации и более справедливой судьбы. Ольга в тонком исполнении Дарьи Акимовой выходит на сцену из зрительного зала (публика сидит на сцене) словно бы издалека, de profundis, из глубины страны. И затем уходит туда же, и мы оказывается в финале свидетелями страшной картины: в тишине и темноте зала мелькают бесчисленные огоньки. Сиротство, неполноценность семьи – диагноз молчащего большинства, эпидемия, тут каждый второй – вот такой вот угрюмый мамонтенок в поисках матери. Социальное неравенство, конфликт сытого и обожженного, угловатого развивается как в одну сторону (сострадания к Ольге), так и в другую: превращение жертвы в хищника. Она умеет быть грубой и стойкой, она привыкла отвечать на пощечину коротким ударом в челюсть. Эта вежливая бесцеремонность: уж если не дала судьба Ольге родных, значит Ольга насильственно сделает родными весь мир, принудит к родству. И мелодраматический сюжет оказывается жутью: как несчастный человек сеет несчастье вокруг себя, забивает своей нерастраченной энергией, становится профессиональным разрушителем и лжецом в поиске самоидентификации.

Нет описания фото.

Красная каска

Очень мне нравится пьеса Керен Климовски «Красная каска». Она показывает сложного ребенка глазами самого ребенка, а не под взором осуждающего или способствующего ему взрослого. Сказка Перро преобразована в современность, где былые страхи и неврозы уже не являются таковыми, а на повестке дня – отчуждение, бытовое насилие, некоммуникабельность, угрозы от социальных институций. Пьеса поддерживает идею о поколении Питера Пэна – психологический термин, означающий страх взросления. Поколение кидалтов, не успевших преодолеть теперь по факту не существующую границу между взрослым и ребенком. Ребенок вырастает в среде инфантилов, и это автоматически делает его самоответственным существом, претендующим и на ответственность за взрослых. Красная каска пожарника – это щит против реальности, желание не столько тушить пожары, сколько укрываться от насилия общества, желание приручить огонь, умилостивить его. Главная героиня внешне – капризный, вздорный ребенок. Пьеса пытается смириться с этим и все же выслушать позицию девочки, чьи реакции обусловлены контрдействиями среды. «Не расти – это очень взрослое решение», потому что только ребенок имеет право этот мир взрослых критиковать. «Каждая ложка манной каши – это ложка притворства, а кусок куриной ноги – сытое довольство собой, а глоток лимонного сока – ядовитая доза ехидства, а ломтик шоколада – приторная фальшь…»

"Джокер"

"Джокер" рассказывает нам о неприятном человечестве. В человеке живут деструктивные инстинкты и злая энергия. Она накапливается годами и рано или поздно выйдет из берегов, если культура не находит возможности постоянно сбрасывать деструкцию. Существуют исследования, доказывающие, например, что таким инструментом являются компьютерные игры-шутеры или порнография, позволяющие реализовывать свои донные желания в виртуальной пространстве, канализировать их из реальности в воображение.

Сюжет "Джокера" - реакция на переизбыток уникального, звездного, сверхяркого в общественном сознании. Массовая телевизионная культура воспроизводит постоянный запрос на сверхординарное, исключительное, выразительное. Наш мир - мир звезд, гонка за популярностью. "Джокер" кричит о том, что в этой гонке забыли о той стороне телевизионного экрана. Где царит чаще всего серость, заурядность, мусорность маленького массового человека, не способного на конкурентную борьбу, но массовой культурой взрастившего в себе бесплодную гипертрофированную амбициозность. Его (массового человека) бросок к уникальности оканчивается спонтанным восстанием донной мути, вряд ли мотивированным и осознанным желанием всеразрушения.

Восстание масс, объединенных насилием как своей единственной идентификацией. Насилие - что реальное в американском фильме, что историческое насилие в истории России, которое оправдывается, не становится национальной травмой, - может, как ни странно, крепко объединять массы. В статьях Марка Липовецкого о современной пьесе часто встречается эта мысль про современность: "Насилие возникает как общедоступное лекарство от психологического паралича".

Мартин Хайдеггер

Хайдеггер пишет: "Человек не господин сущего. Человек - пастух бытия". И через две страницы сам себя поправляет: "Человек обитает вблизи бытия. Человек - сосед бытия".

Вот это примечательно, как поменялось самоощущение человека. В эпоху Возрождения человек - мера всех вещей, хозяин мира, микрокосм, соразмерный макрокосму.

Сегодня - даже уже у Хайдеггера - возникает ощущение, что бытие проходит мимо человека, мы живём мимо реальности. Человеку уготовано только соседствовать с бытием.

На изображении может находиться: Слава Степанян, сидит

Цинизм и сальность Чехова

Свыше двух десятков сочинений раннего Антона Чехова не прошли цензуру и поэтому не были в свое время опубликованы в "Осколках" и других изданиях.

А вот, за что цензоры не дозволяли печатать тексты:

• "безнравственность предмета"
• "неприлично сладострастные сцены и циничные намеки"
• "цинизм и сальность"
• "мрачная и грязная пьеса".

И если вы хотите цензуры для современного искусства сегодня, то имейте это, пожалуйста, в виду.

На изображении может находиться: 1 человек, борода и в помещении

Алексей Иванов

Это интервью такой концентрации смысла, идей, чувствований, стратегий, что в пору воскликнуть, как Николай Первый: "Сегодня я говорил с умнейшим человеком России". Убежденный, осмысленный провинциал Алексей Иванов знает и понимает страну как никто. Один из редких людей, чьи идеи могли бы дать нации новый идентификат. Если бы масс-медиа работала в эту сторону и власть бы замечала таких людей.
И ведь действительно какая светлая идея, начатая в проекте" Хребет России", - музеефицировать индустриальную Сибирь, не прятать её, а выставлять напоказ, как в Манчестере и Тампере. Тут именно Иванов оказывается прямым наследником Горького (а совсем не Прилепин), который не только сочинил проект "История фабрик и заводов", но и всячески говорил о необходимости обогащения мира культуры естественно-научным позитивным знанием.




"Затейник" Виктора Розова, реж. Александр Коршунов, театр "Сфера"

Удивительное театральное приобретение в конце 2019 года - спектакль Александра Коршунова в театре "Сфера" по редко ставящейся пьесе Виктора Розова "Затейник".

По этой пьесе в последние годы была замечательная работа в Лесосибирске у Александра Ряписова, быстро сошедший спектакль в РАМТе и эскиз в ЦДР, который не развился в спектакль.

А тут Коршунов поставил "Затейника" так лихо, словно это вообще осевая заветная пьеса Розова - спрятанная под каноническими текстами, а теперь вновь реанимированная как потаенное высказывание. "Затейник" сыгран про смену исторических эпох: о том, как молодежь 1960-х фактом своего существования стирает с лица земли устаревшее сталинское поколение. Как на место суровости, принципиальности, дисциплинарности волевых мускулистых людей приходит пестрая, яркая, бесстрашная юность. Субтильный, тонкошеий молодой парнишка Эдуард говорит легко и просто: "А зачем жить в страхе? Только мучиться". И люди 1950-х, загнавшие себя в кокон вечного страха, слушают эти элементарные, наивные слова как пророчество, которое уже им недоступно. И хочется пойти вслед за пророком новой веры и новой этики, но груз лет, обид, уныло прожитой жизни не дает импульса. Вина давит и не отпускает.

В спектакле "Сферы" внешне нет ничего особенного, ничего опрокидывающего. Тонкая психологическая вязь в сугубо бытовом рисунке. Но это такое мощное попадание в наше время, где пытаются реабилитировать сталинизм. Здесь видно, как сталинизм - это, прежде всего, ликвидация юности, спонтанности, прав молодости, забвение их. Парализующий страх, страх как инъекция подавления воли. Затейник Сергей Сорокин в исполнении Александра Пацевича именно так и играет: опустившегося, дрожащего от страха человека, с подавленными желаниями, чуть что группирующегося в позу эмбриона. Глаз не фокусируется, обметан страхом как паутиной, зооморфные прихваты пресмыкающегося существа, все еще атавистически помнящего о своей некогда человеческой жизни.

Последние двадцать минут до финала артисты начинают играть неистово и страшно, отыгрывая тему невозможности реабилитироваться, отмыться от вины, от страха, результатом которого стали разбитые судьбы четырех людей.

И какими необыкновенно важными кажутся слова разочарованного в себе и своем выборе старого силовика Селищева (Александр Алексеев) - просит не оправдывать его действия фразой, обычной и сегодня: "Время такое было". Селищев: "Время? А почему же другие-то чистыми оставались?.. Почему одни поганились, а другие нет?"

https://www.spheratheatre.ru/performances/zateynik/

Стриптиз

1970, штат Коннектикут. Это фото Жана-Пьера Лаффона запечатлело один из многочисленных актов неповиновения американской молодёжи, выступающий против войны во Вьетнаме и милитаристской политики Ричарда Никсона.

Молодёжь публично раздевалась, предполагая это протестом против дисциплинарности общества. Тяготение к войне (Танатос) можно преодолеть только откровенным открытым невооружённым Эросом.

ну! разденься!
выйди на улицу голой
и я подавлю свою ревность
если так нужно для дела
разденься!
будь оскорбительно трезвой
они любят пьяных и психов
есть за что пожалеть их
их мысли заполнит твое тело
разденься!

На изображении может находиться: один или несколько человек, люди стоят, на улице, природа и вода