Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Обряды

У силезцев красивое поверье: когда женщина рожает, её душа вылетает к ребёночку, она становится пустой, без души. Поэтому дают роженице поесть курицы или голубя, чтобы душа их вошла.
В Полесье считали, что душа у колдунов и самоубийц выходит через жопу. Поэтому страшное ругательство: "Чтоб у тебя душа из задницы вышла!"
Смоляне считали, что душа, вылетевшая из человека, садится птичкой на мёртвое тело.
У уральских старообрядцев одежду умерших легко прополаскивали и вешали на чердаке до той поры, пока она не истлевала.

© Из статьи Светланы Толстой

"Человек из Подольска" Дмитрия Данилова, реж. Михаил Бычков, театр "Приют комедианта" (Петербург)

Большой режиссер поставил в питерском "Приюте комедианта" пьесу Дмитрия Данилова "Человек из Подольска", и текст, который часто ставят невариативно, стереотипно, заиграл другими красками. У Михаила Бычкова женщина-полицейский (крупная работа у Марины Солопченко, на преодоление своего привычного амплуа) - эта сама родина, она не потенциальная любовница для Николая, она строгая и требовательная мать, пришедшая укорять и увещевать. Ее интонации - не льстивы, а настойчивы, она превращает историю из сюрреалистической в мистическую. Это не застенок, а город Зеро, в которой увяз страдающий герой. Голос Дмитрия Лысенкова тут скрипучий, остервенело-предсмертный - так кричит птица, которая запуталась в сетке. Искривленное лицо, судорожный рот, превращающий лицо в каменную маску. Птица кричит, уже зная, что ее убьют, без надежды на избавление. Полиция устраивает уже не допрос, не расследование, а сразу суд над героем, не замечающим Реальности. В красных полотнищах, стоящие как герои голливудовских блокбастеров, униформисты давят и жмут невинновного, заставляя его почувствовать свою безотчетную, отсутствующую вину. Назвать человека скучным и банальным - значит маркировать и стигматизировать его, назначить ему его судьбу. В городе Зеро презумпции невиновности не существует, каждый на подозрении.

На данном изображении может находиться: 2 человека, костюм

Алекс Бьерклунд

Очень сильная пьеса у Алекса Бьерклунда "Машина едет к морю". Искренне рад, что этого автора, сочетающего абсурдистские технологии с модернистской сумрачностью, безотчетной тревогой, потихонечку начинают ставить в российских театрах. Еще мне нравится "Волшебная птица Хеппилия" и "Рубашка в крупную клетку".

12 подвигов Геракла

Пару недель назад был в Анапе, где артисты Краснодарского молодежного театра, Нового театра кукол и Тарского театра драмы упражнялись в опыте променад-театра на территории опустевшего пионерского лагеря. Режиссеры - Даниил Безносов, Павел Пронин, Павел Зобнин и Константин Муханов, а также художник Никита Сазонов.
Тема выбрана самая анапская - 12 подвигов Геракла, здесь обнаружен так называемый "склеп Геракла" в доме древней Горгиппии, которая была на месте Анапы в античное время.

Переходя из пространства в пространство, а также из раннего вечера в ночь, часа за два с половиной были показаны почти все подвиги. В качестве склейки всех кусков выступал одержимый, пародийный экскурсовод "контактного" музея-зоопарка. Он водил группку зрителей во Всемирный день Геракла по территории, где всякий раз мы опаздывали на мгновение, были на шаг позади: Геракл был, но ушел, и мы видим последствия его поступков. Все куски, как правило, шли по линии демифологизации, что вполне естественно для нашего неэпического времени. Кроме, пожалуй, двух самых сильных историй.

"Немейский лев" разворачивался на свежем воздухе, у садовой дорожки, обозначавшей посадочную полосу заброшенного аэродрома. Как может сегодня существовать древний миф? В качестве доброй и страшной сказки на ночь, которую рассказывает дедушка внукам. Тайная вечеря с двумя отроками, простая пища и неспешный разговор, и за пределами суровой сокровенной беседой остается унылая реальность деда - перебранки с женой и повседневный бессмысленный труд. Дед, рассказывающий сказку о том, как Геракл поборол Льва, в повседневности существует как скромный, тихий Сизиф, ежедневно убирающий листья с посадочной полосы, тщетно ожидающий прибытия небесных суден и сообщающий в глухой космос о готовности полосы. А что делает молодой герой, что может сделать в мифологическом выражении внук скромного героя, далекий наследник мифа? Мальчики, выслушав сказку, не имеющие возможности реализовать свой мужской героический потенциал, убивают кошку, "повторяя" на своем уровне подвиг Геракла и проверяя смысл слов деда. И тут рождается новый миф, и вместе с ним убийство порождает чувство вины и стыда, и это как раз самое то, что нужно, чтобы начать действовать героически: внук "Сизифа" продолжает его дело - безнадежно и тщетно убирает посадочную полосу, прибавляя к сообщению в пустой эфир слово "жопа", проверяя слышит ли его кто-нибудь во вселенной. Слышат. Вселенная всегда хорошо слышит. В кромешной южнороссийской тьме на полосу заезжает автомобиль, и фары, пронзающие темноту, означают вставший на курс самолет. Труд Сизифа оказался не напрасен.

Второй кусок из самых значительных - "Стимфалийские птицы". Мы видим не место боя Геракла с птицами. Мы оказываемся далеко от театра военных действий, где мужественные и не менее героические врачи спасают людей от налетов смертоносных птиц. Эскиз сделан в традициях больничного сериала, где операция приравнена к виртуозному шоу. По крыше периодически стучит дождь из гороха - это птицы швыряют свои металлические перья, и зрителю уже страшно за свое настоящее. Мелькает тусклый свет мобильников, на широком столе в сумраке забрызганные кровью простыни, жуткие инструменты врачей. Пациенты - ветхие деревянные брусья, вырванные откуда-то "с мясом", со ржавыми искореженными гвоздями. Их бережно, на окровавленных простынях, приносят на операционный стол санитары, и над ними начинают свое колдовство опытные сочувствующие врачи: гвозди выдирают, кусочки отпиливают, зияющие раны перебинтовывают. Больно, страшно, жутко - хоррор с подробностями, танцем врачебных рук, мельканием судорожного цвета. Героический поступок Геракла продемонстрирован не через демонстрацию подвига, а через отражение повседневности вокруг подвига, через труд скромных, словно негероических будней. Пока Геракл убивает птиц, эти лечат и лечат.

Вот сюжет с конями Диомеда. Неудержимые людоеды, кони в виде буйных молодых девиц, уже скованных, сломленных Гераклом. Перед нами сцена кормления чудовищ: работник приносит в вольер арбуз, и лошади медленно-медленно, вожделенно его разделывают, чтобы затем быстро-быстро пожрать, наслаждаясь хрустом разрываемой плоти и пьянея от запаха крови. После пожирания мяса является Геракл и уводит коней, взявшись одной рукой буквально за девичьи гривы. Звери извиваются и стонут, истерят и мучаются - и эта наглядное мучительство плоти должно, очевидно, вызвать у нас контрастное чувство сострадания к существам, не умеющим жить иначе, некровожадно, которые становятся жертвами своей необузданности, зова неукротимой, пышащей природы.

Метафорой безгероического времени становится сюжет о Критском быке. Факельное шествие выводит группу зрителей на плац, на место пионерской линейки, и античный церемониальный пафос вдруг становится очень похож на пионерский неоклассический парад, и тем самым снижается. Чувствуя неуместность пафоса в сниженной обстановке, Бык прерывает чтение своей биографии в ритме гекзаметра и переходит на вербатимную прозу, мельчая от героя до рядового гражданина. В совершенно искреннем жесте взывает к аудитории - где же герой, пришедший меня убить. Герой не обнаруживается, Геракла в современности нет, но Бык все равно падает замертво: даже если героя нет в настоящем, мифологический персонаж должен умереть, исполнив свою архетипическую программу.

Подвиг о яблоках из сада Гесперид решен через синтез галереи и театра. В кромешной темноте загорается внутреннее пространство садовой оранжереи, за которой мы наблюдаем снаружи через стекло. Райский сад внутри оранжереи обеззвучен, слова не доносятся до нас - но та реальность явно не подчиняется ремаркам гидам. Аудиальная информация одна, а визуальная информация - другая. Здесь режиссеры интересно исследовали свойство современного человека - частый рассинхрон аудио и видео (например, видео в ресторане или телевизор как фон). Но это разговор еще и том, что герой никогда не подчиняется тому, что о нем написано. Воровство яблок из сада Гесперид сродни лукавству супермаркетовского вора, пытающегося обойти хитрости охраны магазина - "добыть" на мифологическом, метафорическом языке означает всего лишь "своровать" на современном, простом. Легенды облекают простейшие действия в кокон многозначительных, неточных слов.

Были и комедийные, почти капустнические сюжеты - царство амазонок, где мужеподобные женщины уныло выполняют мужские функции (пить пиво и пялиться в телевизор) в то время, как мужчина-раб, привязанный на ошейник к проводам для сушки белья, усердно трудится на женском поприще. Или подвиг Авгиевых конюшен - в бассейне для мытья пионерских ног - превращается в пародийный политический диспут о дерьме: надо ли вообще вычищать говно или наше говно лучше всех говн мира. Закончилось все мифом об освобождении с отменным файер-шоу.







Шоферы из артели

Июльский день на перекрестке
Присел и загляделся в дали.
А босоногие березки
О синем вечере мечтали.

Им вечер обещал обновы,
Какие могут лишь присниться:
На ветки - бархата цветного,
На листья - расписного ситца.

Но вечер в клуб забрел колхозный,
Где пели "Горлицу" шоферы,
И всех девчат порою поздней
Повел в заречные просторы.

И там, за речкой, у откоса,
Красавицам дарил подарки:
Сиреневые ленты в косы
И голубые полушалки.

Все видел день на перекрестке
(Свидетель важный в самом деле),
Да босоногие березки,
Да все шоферы из артели.

© Андрей Малышко. Перевод с украинского Б. Турганова. 1940

(no subject)

Прислали перевод французской пьесы под названием "Птицы какают везде".

Нравится очень название. Очень поэтично.

Федор Васильев. Оттепель. 1871

Это моя самая любимая русская картина. Сколько себя помню, еще с раннего детства, всякий раз попадая в Третьяковскую галерею, я проводил рядом с ней много времени. Она меня завораживает (и есть копии в других музеях страны), впрочем, как и многие другие картины Федора Васильева, даровитого живописца, которого за три последних года его 23-хлетней жизни сжевал туберкулёз.

"Оттепель". Хмурая распутица. То ли вечер, то ли утро. Сопливая весна. Простуженная природа. Студеный ветер. Голые ветки. Непролазная грязь. Нищета, разруха, запустение. Серые, еле заметные нищие люди - лишние в этой картинке природы, не нужные этой природе и самим себе. Люди, которые не различишь от грязи, которая везде, к которой привык глаз. Люди цвета грязи. Люди, живущие только на сопротивлении этой природе, у которых на другое просто не хватает физических сил. Набравшие в валенки болезненной мокроты, продрогшие от промозглости, они соцерзают в оцепении эту своебразную "лазурь".
"Что там, папа?", показывает маленькая девочка ручонкой в варежке. "Птички божии", - говорит отец. "Почему эти птички не с нами? Где красота? Где радость?", - спрашивает девочка. Старик молчит. "Пойдем, домой, дочка, ноги промокли". И какая-то в этом есть такая тупая, такая забитая, унылая покорность... и этой природе, и этой погоде, и всему, что ни случится на этой земле. И ничего не поделаешь. Девочка все будет тонким голоском спрашивать папу-старика, старик будет молчать и думать.

Другие картины Федора Васильева

По-моему, это прекрасно

здесь, я здесь, и в спину дышат
ближе
как никогда твои рысьи глаза
здесь раздеться и напишут
выжгут
вырежут на плече
“он ничего не сказал”
звёзды зырили синими дырами
звёзды играли в снежки
тронет ресницы инеем

чтобы согреться я носил под рубахой птицу
чтобы согреться я грыз на морозе кость
чтобы согреться я дышал на твои мизинцы
дай мне сахар. я - босоногий пёс

не разбить, не пить, не выжить
выше
над землёй плывут твои голоса
за черту вагонной крыши
вышел
только подавился нами вокзал
звёзды плакали синими каплями
звёзды махали платком
брызнули дни составами

чтобы согреться я носил под рубахой птицу
чтобы согреться я грыз на морозе кость
чтобы согреться я дышал на твои мизинцы
дай мне сахар. я - босоногий пёс

Артист Олег Ягодин и группа "Курара" (Екатеринбург)

Качать