Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

"Семья Ивановых" Андрея Платонова, реж. Радион Букаев, Магаданский театр

Хочу рассказать о спектакле "Семья Ивановых" Радиона Букаева, который видел дважды - сперва на родной сцене Магаданского театра, затем на фестивале "Чат" Омского Лицейского театра.
Рассказ Андрея Платонова играет одна актриса, Марчела Стати. Этот спектакль - смесь монодрамы, иммерсивного театра и театра объекта. Двенадцать зрителей сидят за грубосколоченным столом, к ним приходит простая, тихая, неброско одетая женщина с чемоданчиком военной поры. Из чемоданчика (он иногда выполняет еще и роль метронома) актриса достает разные сопутствующие предметы: обмылок, старую фотографию, варежку, курительную трубку, ухват, дырявую ложку. Раздает зрителям, предметы можно трогать, ощущая подлинность вещи через тактильное соучастие. У этих вещей унылого военного быта совершенно сиротский вид: они как недоласканный ребенок, который требует повышенного внимания, жалости к предметной среде. Тем более, что стол - территория уюта, который организует женщина, стоит без еды, постный, холодный, голодный.
Текст Платонова "Возвращение" -  текст звенящей хрустальной чистоты, он хранится актрисой, Марчела несет в речи его простую, почти библейскую структуру, стараясь не расплескать эмоцию. Текст поверяется неактерской, сдержанной, суровой интонацией: женщина в тылу не очень-то часто говорит, все больше руками. Поэтому и голос сдавленный, с хрипотцой.
Выделенная женская линия в рассказе Андрея Платонова переструктурирует отношение к проблеме: по дороге загулявший солдат Второй мировой возвращается с войны и застает налаженный и уже чужой быт выросших детей, где ему не очень-то есть место. К детям ходит сосед "играться" - тот потерял родных и прибился к другой семье. Сын вырос и заместил собой нехватку мужа, отца. Но солдат Иванов, сам не без греха, почему-то приходит с чувством морального превосходства ("Я пережил больше, чем ты"). Героиня Платонова находится в подчиненном положении - в жестоком маскулинном мире героев, где она должна уступать и оправдываться, чувствовать себя виноватой. Чувство бравады и героизма вырождается в право на осуждение и ни на чем не основанное превосходство. Война продолжается в быту, мир оказывается сложнее войны; война породила в тылу искаженные моральные нормы, где двенадцатилетный ребенок вынужденно становится распорядительным, хлопотливым взрослым, теряя очарование детства. Преждевременное взросление сына Петра заставляет Иванова чувствовать в ребенке конкурента - и это совершенно мифологический сюжет о возвращении Одиссея на Итаку, где Телемак оказался одним из женихов Пенелопы.
Моральная дилемма, поставленная Радионом Букаевым и Марчелой Стати, делает спектакль высказыванием о правах женщины. Культ героизма, воспеваемый на войне, делает женщину уязвимой. У войны не женское лицо. Но женский фокус дает почувствовать иное: труд воспитания двоих детей в аскетических условиях тыла - едва ли не сложнее ратного подвига, и уж точно не требует ни осуждения, ни снисхождения, ни культивирования вины. Если продолжать ассоциации с античным мифом, то суть спектакля сопрягается с фразой из Еврипида: "Три раза под щитом / Охотней бы стояла я, чем раз / Один родить". Подвиг женщины-матери равнозначен. Здесь в той же мере, как и в "Возвращении" Андрея Звягинцева, разоблачается мегалитический, безусловный культ отца.

Возможно, это изображение (3 человека и в помещении)

Возможно, это изображение (один или несколько человек и в помещении)



Фото Алексея Углиржа

"Любовницы" Эльфриды Елинек, реж. Роман Лыков, ЦДР

Увидел в Центре драматургии и режиссуры спектакль, перенесенный из ГИТИСа, - "Любовницы" Романа Лыкова (курс Евгения Каменьковича и Дмитрия Крымова), инсценировка Юлии Поспеловой текста Эльфриды Елинек.
Впечатляет сама возможность сделать дипломный спектакль по тексту Елинек. Нечасто автора этого берут для постановки. Юлия Поспелова инсценировала Елинек через брехтовскую манеру рассказывания о событиях, которые прошли. Героиня сделала то-то и то-то. События уже случились, артисты не представляют их, а анализируют. Елинек рассказывает типичное: как семейные ценности, которые заявляются как цементирующие общество, оказываются на поверку банально-стереотипными и фальшивыми. Любовь мальчика и девочки превращается в демонстрацию власти и поиск возможностей для доминирования. Семья для мужчины становится формой узаконенного насилия над женщиной и отъема квартиры у ее родителей, беременность для женщины оказывается формой морального давления на мужчину, манипулирования им. Насмешкой звучит капиталистический радостный лозунг в финале работы: "Будем копить и экономить, копить и экономить. Удачных дней становится все больше. Удачных дней становится все больше". Еще одна ячейка общества создана как инструмент подавления и контроля.
Не всякий раз в спектакле Романа Лыкова артисты демонстрируют, что брехтовская форма пересказа предполагает жесточайший анализ общественной фальши. Иной раз артисты уходят в милоту и капустническую самопародию, легкую, сочувственную насмешку. А тут ведь кровь течет везде, из всех щелей. В западном мире русский человек видит комфорт, довольство, успокоенность. Хотя это совершенно не так. Шутки над толерантностью в России не работают, так как здесь никакой толерантности пока не было, шутить не над чем.
Мюллер и Елинек, Ионеско и Миллер, Фасбиндер и Триер видят в этом комфорте царство бюргера - опору нацизма. есь XX век и тем более с эпохи театра абсурда западный театр нападает на семейные ценности как средоточие нормы, как фиксацию "нормальности" - в которой, разумеется, только и зреет нацизм, это инкубатор воли к власти. Но все же чем больше спектакль двигается к финалу, тем все увереннее холодный сарказм, остранение, жесткость позиции артиста, возвышающегося над ролью, берут верх.
Одним словом, дипломный спектакль оказывается шире обыкновенной педагогический задачи и достоин самого серьезного внимания.

Их наказали только за слова


Прекрасный журналист Андрей Новашов сделал развернутый материал на сайте "Сибирь. Реалии" о деле моей семьи репрессированных крестьян-бедняков Красноярского края. Я ему очень благодарен.

Из комментария председателя Красноярского общества "Мемориал" Алексея Бабия: "По Красноярскому краю было около миллиона репрессированных. Из них не менее 50 тыс. по 58-й статье. Раскулачено не менее 30 тыс. семей (то есть не менее 120 тыс. человек)".

Раскулаченная семья возле своего дома. Иллюстративное фото

Дело Рудневых (село Медведск, Красноярский край)

Друзья, это лонг-лонгрид. Но вы прочтите. Это история о том, как я раскопал историю моей семьи и рода в архиве Красноярского ФСБ. О том, как я оказался потомком репрессированных крестьян, отказавшихся от коллективизации. Я очень нуждаюсь в дополнениях и комментариях знающих предмет людей.

https://vk.com/@897283-kak-ya-vosstanovil-istoriu-moei-semi

Как я восстановил историю моей семьи, изображение №1

Кримхильда

"Коль платится страданьем за счастье человек,
Ни с кем себя венчаньем я не свяжу вовек
",

- говорит Кримхильда в самом начале Песни о Нибелунгах, в первой авентюре. Ещё ничего не случилось. Ещё Зигфрид не убил дракона. Но сразу же после этих слов, тут же их забывая, Кримхильда связывает себя венчанием, что обрекает её на нескончаемую череду мучений. Так образом она является осознанной первопричиной своей смерти.

И вот природа трагического героя. Все знать изначально, быть уверенным в гибельности мира, знать, что гибель богов неизбежна, и все равно вступать в бесконечно сложную жизнь. Пройти в ворота судьбы для того, чтобы в очередной раз проиграть. Трагический герой исполнен желанием самоликвидации. Человеком руководит одновременно и страх смерти, и мечтание о ней же - это и формирует саспенс, драматическое напряжение. Зритель одновременно желает развязки и не желает развязки. Герой знает изначально все, что с ним произойдёт фиаско, но всякий раз удивляется, как точно и неизбежно работает механика судьбы, им же запущенная.

Парадокс театра - герой одновременно запускает интригу и восторженно наблюдает, как она же его захлестывает и сокрушает. В этом смысле театр - искусство противопожарное, предохранительный клапан. Одновременно и сам яд, и противоядие, и сама чума, и лекарство от чумы, как говорил Арто. Посмотришь про Медею в театре и говоришь себе: "Не, ребята, я пасс".

Древний человек оправдывал это знанием о райской жизни, которая ждёт героя после гибели: сорок тысяч девственниц и так далее. Неархаичному герою вроде как такое сознание уже ни к чему, но его по-прежнему держат эти архаические бессознательные структуры. Делать что-либо, чтобы потерпеть фиаско, чтобы проиграть, а не выиграть. Потому что проиграть важнее, чем выиграть: эту философию хорошо знают чеховские герои.


На изображении может находиться: 1 человек

"Васса" Максима Горького, реж. Сергей Виноградов, Театр имени Моссовета

Любопытный спектакль видел в Театре имени Моссовета, на сцене "Под крышей". Режиссер Сергей Виноградов довольно умело создает микс между двумя версиями "Вассы Железновой", не делая из Рашели яркую революционерку, но выделяя ее материнскую историю, но, с другой стороны, совершенно истребляя историю с педофилией мужа Вассы. Такая структура делает историю Железновых лишенной какой бы то ни было личной вины Вассы перед семьей. Не тиранка, не бой-баба и не заботливая мать, а просто обыкновенная российская барыня, живущая в семье, которая медленно умирает от душного климата, не воплощенного в ком-то конкретно. Тут все сами виноваты, что яд в себе несут - дурное семя, род захудалый, конец естественный всего класса, что собственно и хотелось Горькому предъявить.

В ситуации, когда популярна идея осовременивая классики, Сергей Виноградов, напротив, архаизирует пьесу Горького, загоняя ее визуально и ментально вглубь XIX века. Мы смотрим тут не историю стремительной индустриализации России, мы видим помещичью усадьбу в духе Островского и Салтыкова-Щедрина. Валентина Талызина ходит суровой барыней в кокошнике, закрытая, укутанная, запакованная в платок и скуфью - безэмоциональная, как в спектаклях Богомолова. Стоит огромный деревянный стол с самоваром. Зыркает по сторонам, сдержанная, архаичная, неспособная на человеческую эмоцию, Васса - купчиха в берендеевом сонном царстве, где невозможна открытость, радушие, доступная эмоциональность. Не живет, распоряжается, совершая зло только чужими руками. Ни хорошая, ни плохая, кроме всего прочего, она еще и не работает ничего, вопреки идее пьесы, - нет в этой Вассе деловой хватки. Более всего такая Железнова напоминает Головлеву-мать, чья скаредность и рачительность, практицизм и неспособность к эмпатии доводят семью до коллапса с Иудушкой, порождают тирана-лицемера. Тут нет тиранов и жертв, хороших и плохих - тут люди сами себя пожирают из-за неспособности не то что любить, а просто посмотреть друг на друга ласково.

Оформление под стать этой архаике. Художник Мария Рыбасова делает комнату в доме Железновых настолько старой, закопченной, стертой, что обои почернели, обуглились, обсижены мухами - вроде бы яркий принт на обоях с золотой птицей Феникс, но золотце до того стертое, замызганное, что кажется мифологическая Русь такой полинялой.

Едва ли не главным героем спектакле оказывается Павел - последняя жертва железновской семьи. Юрий Черкасов отважно, отчаянно играет инвалида навечно обиженным, обожженным, словно ошпаренным - честно говоря, напомнило мне энергетику Алексея Девотченко вплоть до портретного мистического сходства. Злой оттого, что несчастный. Бешеная энергия, доходящая до бешенства, до дерганной пляски, неутомимое и неутоленное либидо, раздавлен блудом своим, фантазией, опережающей физические возможности.

Интересен Прохор Александра Бобровского - брутальный бородатый теля раскольничьего темперамента и вида, увлекающийся голубятней до такой степени, что все сапоги в птичьем дерьме. Интересен Андрей Межулис в роли Семена - изворотливый, экзальтированный, ярмарочный. Герои то и дело поют нечто вроде зонгов, но прекрасная идея брехтизировать Горького гибнет из-за невысокой содержательности и поэтическо-музыкальной силы номеров.

В момент, когда Васса умирает, к ней являются все ее мертвецы. И выходит на поклон весь удавленный железновский дом, все кладбище домашних животных.

Старт Ап

В блоге для начинающих театроведов статья уфимского критика Азалии Балгазиной о весьма необычном спектакле Максима Соколова по "Женитьбе" Гоголя, сделанном им в Стерлитамакском башкирском театре.

Кровавый карлик

Прочел очень свежо и здорово, стремительно написанный текст неизвестного мне автора из Ярославля Любови Страховой "Кровавый карлик". В иногда комедийной, иногда драматической интонации через систему скетчей разворачивается история (даже не знаю, документальная или сочиненная), связавшая семьи Ежова, Москвина и Михаила Шолохова. Пьеса рассказывает о том, что репрессивный механизм созревает из сальерианского комплекса, чувства ревности, забитой человеческой обиды. История о том, как палачи и жертвы оказываются членами одной семьи, одного, почти родственного круга.

Подумал о том, что можно было бы эту пьесу предложить, как второй акт к "Говорит Москва" Юлии Поспеловой. Тема-то живейшая.

Квартальный в каждом

Гоголь, сочиняя для театра "Женитьбу", мечтал о «сюжете самом невинном, которым бы даже квартальный не мог обидеться».

Он что-то знал про десятые годы XXI века.

Это невероятно!

Я сейчас получил и прочел дело, которое мне прислали из архивов ФСБ. Я пытался добиться его много лет.
В семье ничего не было известно о том, кем был мой прадед, собственно Руднев, прабабушка скрывала информацию даже от сына. Не было известно даже его отчество и мы всю жизнь считали, что у него другое имя. Прабабушка унесла в могилу тайну. Путем розысков правда восторжествовала. Я теперь не без роду, без племени, знаю, от кого пошла моя фамилия, где моя родина.

Мой прадед и пробабка были репрессированными в 1931 году крестьянами. Оказалось, что и моя семья не избежала этой горестной участи.

Как только я получу все сведения (нужно съездить прочесть дело глазами, получить дополнительные материалы, возможно, фото), все документы расшифрую (копии наполовину слепые), все расскажу. Это очень печальная история с массой подробностей, протоколами признаний, отказными письмами, протоколами допросов детей (11 лет!). Они пошли по этапу вместе.